Сайт Общественной организации

" Долгопрудный - наш дом "

фото 1 фото 2 фото 3

The History of Mysovo Manor.

The etymology of the manor’s name comes from its geographical location. It is located on a cape, which juts into the Klyazma impoundment. In previous times, Klyazma River washed this cape (“mys” – in Russian) and, instead of the impoundment, there were meadows. The first known mention of Mysovo (in those times – a small village) is related to the XVI century.

The Main two-storey house, which was built in the XIX century, is situated on a high, steep shore. The first storey is made of bricks, the second – of timber. The last owners painted it white. There also was a park around the Main house.

Considered, that the stable was built later, in the beginning of the XX century, by the family of the philanthropist, the hereditary honorary citizen Alexander G. Kuznetsov. After the Revolution, they emigrated to France, where their descendants are still living.

From the once vast manor survived:

1)    The Main house (the end of the XIX century);

2)    The Stable yard (the beginning of the XX century);

3)    The Household building (the beginning of the XX century);

4)    Two wooden houses (the beginning of the XX century; they are hidden behind a fence);

5)    Remains of the park.

In Kuznetsovs’ times, there were 40 horses on the Stable yard. They walked in the arena. The southern part of the stable was built a few years later than the first building. The last detailed documentary description of the stable was made in 1985 and was preserved in the Passport of the Stable yard of the Mysovo manor. In Soviet times, there was a Sanitary and Epidemiological Station, and later there were food warehouses.

There also was a hippodrome and an observation platform, where horseracing could be seen. There was a hospital for horses beside and on the first floor there was grooms’ apartment. The roof of the stable was covered with red tiles. The favorite horse of the landlady was called “Opal”. Even as a foal, it was moved from France. In the left wing of the stable there was the “Museum of Harness”, and in the left lived a jockey, Thomas Smith, with his family.

Now, the stable building is in a ruined condition and needs rebuilding. The Main house also requires restoration.

Историческая справка

Историческая справка получена со слов очевидца событий-работника Московского камнеобрабатывающего комбината:
Внешняя разведка поселилась в Мысово в 1966. Деревянный дом усадьбы в то время, как и Дом с Башней находился на балансе МКК. Разведчики сначала взяли в аренду часть земли усадьбы вместе с Деревянным домом, а затем платить аренду перестали.Переоформили землю и памятник архитектуры в федеральную собственность. Каким образом им удалось переделать документы, история умалчивает. Но известно, что сотрудники Московского камнеобрабатывающего комбината еще долго боролись с захватом их территории. Писали письма во все инстанции, требовали вернуть Деревянный дом МКК и возмущались. Не согласны они с таким положением дел и сегодня. Хотелось бы знать, на чьем балансе сейчас числится памятник архитектуры-Деревянный дом усадьбы Мысово.

Николай Федорович Кретов. Автобиография

Перед читателями — документ, написанный собственноручно Героем Советского Союза Николаем Федоровичем Кретовым и любезно переданный администрации сайта его внучкой Кирой.

«Кретов Николай Федорович родился в 1909 году 15 августа в городе Таганроге в семье штукатура. По национальности отец – русский, мать – украинка. До октябрьской революции отец работал по этой специальности, а в 1918 году умер. Мать до смерти отца была домохозяйка, после его смерти – поденная работница. В настоящее время мать – старуха и проживает у сестры в городе Скопине.

После смерти отца меня отдали на воспитание в приют (детский дом) – деревня Зеленая, 90 километров от города Пятихаток), там я находился до 1922 года. После возвращения брата из Красной Армии он меня забрал из приюта в город Днепропетровск. Брат работал сресарем в Петровском заводе. До 1925 года я работал и учился в трудшколе. В 1925 году я поступил на завод «Южный металлист» в городе Днепропетровске в качестве ученика кузнеца, где и работал до 1928 года.

В 1928 году, по распределению, меня направили на машиностроительный завод им. Т. Артема (в городе Днепропетровске), где я проработал кузнецом до января 1930 года.

В 1930 году меня мобилизовали в счет 25000 и послали на колхозную работу в Казахстан, где я работал вначале предколхозом в селе Надешка Ворошиловского района (бывший Петропавловский округ) с 23/I по 23/IV 1930 года, затем решением Петропавловского окружного комитета ВКП(б)меня направили зам. директора Полуденской МТС Булаевского р-на Карагандинской области, где проработал с 23/IV по 24/XII 1931 года. Затем решением парткома меня назначили в отдел МТС, директором МТС  работал с 26/XII 1931 года по сентябрь 1932 года.

В сентябре 1932 года решением Карагандинского обкома ВКП(б) меня назначили в Москву на учебу в счет парт. тысячи.

С 1932 года по 1938 год я учился в Московском институте механизации и электрификации с/х хозяйства им. т. Молотова.

В 1938 году в октябре решением МК ВКП(б) меня назначили главным инженером Московского областного земельного отдела, где я и работаю по настоящее время.

В ряды ВЛКСМ я вступил в 1926 году на заводе «Южный металлист», где впоследствии был секретарем ячейки ВЛКСМ.

В кандидаты ВКП(б) вступил в 1929 гожу на машиностроительном заводе им. т. Артема в городе Днепропетровске.

В члены ВКП(б) переводился в Казахстане Ворошиловским РК ВКП(б) (бывшего Петропавловского округа).

Семья и члены семьи

Из семьи 18 человек остались живые мать, четыре сестры и я, остальные – отец и дети, — умерли. Жена моя Наталья Петровна Жиганова по специальности инженер-механик, кандидат ВКП(б) с 1939 года. Имею двух детей: одна дочь Ася 5 лет и вторая Валерия 2 года.

Родственников и знакомых за границей нет и не было.

Проживаю Москва, улица Чкалова, дом 14/16, кв. 22

8/IV – 41 г.  Подпись

Пометка: 1941 года ст. лейтенант танковых войск, ком. роты ср. танков».

Посмотреть факсимильную запись автобиографии: страница 1, страница 2

Воспоминания о войне

(воспоминания Аргунова Евгения Ивановича)

22 июня 1941 года, утро. У нас уже был репродуктор «Рекорд», громкость которого подстраивалась винтом посередине панели. По радио сказали, что немцы напали от моря до моря — это война.
На наших ребячьих сборах, всегда бывает кто-то, а у нас это был Борис Крутин, кто всегда всех больше знает. Так вот, он сказал, а ему это сказал его отец, что немцы победят всех. Поговаривали и вспоминали прошедшую финскую войну, вспоминали, что эта «крохотная Финляндия» уложила тысячи наших солдат.
Я почему-то тоже вспомнил финскую войну, а тогда были страшные холода даже у нас, мерзли яблони, клены, дубы. Как-то утром я пришел на горку возле Белого Дома я увидел там, на снегу много перьев и пуха от воробьев и снегирей. Их съели кошки, когда они замерзли и попадали с деревьев.

Однажды я поехал в Москву. Это только условно сказать. Поехал. Это было летом 1941-го года. Босиком я дошёл до окружной железной дороги по Дмитровскому шоссе. Прошёл направо от КП, перешёл железную дорогу и пошёл на последнюю остановку трамвая. Зачем я ездил — не помню. Сел на трамвай, как и все. Только проехали 2 остановки — бомбёжка. Из трамвая должны выходить все. Я тоже вышел и повели нас в бомбоубежище, или как их иначе называли, щель. Лавочки есть, можно посидеть, даже почитать газеты и плакат распознавания немецких самолётов по звуку. Прошло минут 15, сирена отбоя воздушной тревоги. Снова поехал на трамвае к Савёловскому вокзалу. Доехал до Савёловского, и мне нисколько не было неудобно, что я был босиком. Далее поехал на трамвае к метро Динамо. Опять бомбёжка, опять щель. Наконец вошёл в метро Динамо и доехал до пл. Маяковского. Слышу, что бомбят, но глухо и далеко. Нам объявили, что поезд дальше не пойдёт. Кому нужно в центр, могут пойти пешком по тоннелю. Я пошёл пешком по шпалам, а иногда шёл по бокам тоннеля рядом с проложенными кабелями. В тоннеле началась небольшая паника, так как были руководители от метро. Кто-то пошел в сторону Маяковской, кто-то в другую сторону, как и я. Плачут дети. Некоторые никуда не идут, сели на выступ и сидят. Зовут своих детей заблудившиеся. Главное, что все спешат, одни туда, другие оттуда. Наконец, я дошёл до площади Революции и вышел из метро. Ноги мои от подошвы и выше были как у негра. Больше босиком в Москву я не ездил.

На долгопрудненском заводе работал мой брат Виктор и двоюродная сестра Наташа Позднякова в ВОХРе. В августе завод срочно начал готовиться к эвакуации. Меня, брата и мать брали в Пермь. Кажохина А.И. с семьей тоже. А Наташа решила ехать ближе к фронту, в Бородино, так как там у неё жили 2 её сестры, Нюра и Дуся, и племянник Коля. И хоть вещей у неё набралось не много, но одной сразу было не довезти. Пришлось помогать мне, больше было некому. Правда сил в 14 лет у меня было не так уж и много, но в две руки я что-то все же мог взять.
Поехали мы в октябре, числа 16-го. Доехали до Голицино на поезде. А дальше он не идет, почему не известно. Пошли на Минское шоссе ловить попутную машину. В ту сторону в это время много машин ехало. Нас тут же посадили и мы доехали до железнодорожного вокзала в Можайске, думали, что какой-никакой, а поезд до Бородино пойдет. Но напрасно мы так думали и на это надеялись. Поезда нигде не было, а время было уже 3 часа дня. Мы были в здании вокзала и пытались узнать что-нибудь насчет поезда, когда вдруг что-то загудело. Я сначала выскочил из вокзала, но вместо поезда увидел над головой крылья с жёлтыми крестами. Оказалось, что это гудели 3 немецких самолета, которые прилетели бомбить вокзал. Я вбежал обратно в здание вокзала и полез под лавку. Лавки на железнодорожных вокзалах делались очень прочными, и я подумал, что от бомбы меня лавка защитит. Самолеты сбросили на вокзал 3 бомбы. Одна бомба попала в вагон со снарядами. Грохоту и визгу было много, но скоро все утихло. Когда я вылез из-под лавки, то почувствовал себя уже обстрелянным воином. А Наташа в это время бегала и искала, кто бы нас на машине довёз до Бородино. Наконец ей повезло, она нашла машину, мы положили вещи и поехали. Отъехали мы, наверное, метров 500, как появились 2 немецких самолёта. Они специально очень низко летели, чтобы бомбить автомашины и расстреливать движущиеся цели. Шофёр крикнул нам, чтобы мы быстро вылезали из машины, и мы брякнулись в кювет. Сам он залез под машину прямо в грязь. Пару раз они только немного постреляли, и улетели. Мы снова влезли в кузов машины и поехали дальше, в Бородино. Навстречу нам попадались повозки и автомашины набитые ранеными. Чувствовалось дыхание войны и близость фронта. Слышался грохот взрывов и стрекотание пулеметов.
Шофер довёз нас прямо до дома, потому что он был из части, которая обороняла Бородино. Первым делом мы разделись, умылись и сели поесть, так как в дороге нам негде было перекусить, и мы проголодались. Время было уже 5 часов, на улице еще было светло. Поговорив между собой, сестры решили выделить мне зимнее пальто. А его и не поймешь, то ли оно девичье было, то ли мужское. Часов в 8 мы поужинали, так как было чем. Они в этот день зарезали поросенка. Поели мы жареной свинины и начали думать о ночлеге. Мне выделили место на печке. А дом был обычной деревянной русской избой на высоком кирпичном фундаменте. Еще совсем новый.
Мы легли спать, и я сразу заснул. Сквозь сон почувствовал, что меня будят, это было в 3 часа ночи. Пришел какой-то военный и сказал, что войска сдают Бородино без большого боя, и чтобы мы подготовились и укрылись в подвале или погребе. А тут он увидел меня на печке и, узнав, что я только что приехал из Москвы, сказал мне:  «Собирай скорее вещи и беги в Можайск».
Меня быстро начали собирать в дорогу. Сделали из мешочка рюкзак, надели новое пальто, положили в рюкзак кусок свежей свинины и я, попрощавшись, тронулся в путь. На улице было темно и холодно. Железная дорога была примерно в метрах ста от дома, я вышел на нее и взял направление на юг, там было тише. А рядом уже шел бой, бухали пушки, стрекотали пулеметы и щелкали выстрелы винтовок. До Можайска было идти 12 километров. Темно, шпал совсем не видно, только светились стальные рельсы. Вдоль всего пути с двух сторон темный хвойный лес, елки густые-густые. Неизвестно, откуда стрельнут, ради потехи ли, или шальная пуля найдет свою цель. На западе небо пронизано трассирующими пулями. На юго-западе поспокойнее, так как Старая Смоленская дорога была на востоке, а Минское шоссе еще не сделали.
Я и раньше у себя дома, если ходил ночами по парку, и то было как-то неуютно. А сейчас страх страхом, а идти надо. Что будет, то и будет. Главное, это дойти до Можайска. На шпалах образовался иней, их стало лучше видно и это давало возможность ставить на них ноги и идти по ним уверенно, хотя шаг в результате был ненормально широк для меня.  Но время и страх подгоняли сзади, как будто ветер дул в парус. Потом я как-то уже и попривык, по бокам стреляют, а я иду. Кругом никого, ни спереди, ни сзади. Уставший и как будто очумелый я дошёл до Можайска. А тут было все спокойно, народа на вокзале мало. В кассе я свободно купил билет до Москвы, узнал, где мой состав и пошёл в вагон. Как ни удивительно, почти весь состав был пустой. Сказали, что это последний состав до Москвы. На улице холодно, образовался маленький ледок. Сначала, я, как и всегда, пошёл в 3-й вагон, но он был пустой и холодный. Тогда я пошёл по составу в хвостовые вагоны и дошёл до последнего вагона, где и сосредоточились все пассажиры. Вагон был почти полон, мне досталось сидячее место на 2-ом кресле лицом по ходу поезда. Время приближалось к десяти часам, а поезд ни гу-гу.
Время к завтраку, а у меня ни крошки во рту со вчерашнего вечера. Хотя вечером-то я до отвалу поел картошки со свининой. А сейчас в котомке за спиной лежит кусок сырой свинины. И надо сказать, что когда полно народу в купе, есть свинину просто зубами мне было стыдно. Еще не дошёл голод до точки. Тогда я решил пойти в туалет, взяв с собой кусок свинины, а он был завёрнут в белую тряпку. Я оставил котомку на своем месте и пошёл в туалет. Там я зубами оторвал два куска, спрятал мясо обратно в тряпку и начал жевать. Было вкусно, так как кусок попался с поджаристой кожицей, но не хватало соли. Наверное, соль у кого-нибудь в вагоне была, но просить я не мог. Минут через 15, после того как я поел, поезд медленно двинулся. Поезд был длинный. В 13 вагонов.  Поехали хорошо, но так как я почти не спал и очень устал, меня стало клонить ко сну. Но не спится, пить хочется, а воды нигде нет, даже в туалете. Поезд же пригородный, вагоны как у электричек, только в последнем вагоне был туалет, но без воды.
Пассажиры, конечно, все в заботах, у кого дети плачут, кто ест, кто разговаривает. В вагоне немного нагрелось, так как он был битком. Уж очень рано в этом году похолодало, никогда такого не помню. Сижу, дремлю, как вдруг резкий толчок, кто-то упал с лавки, дети громко закричали, а взрослые взбудоражились. Я без вещей, оставил их, чтобы не заняли место, побежал на выход. Самолёт с жёлтыми крестами снова делал атаку на поезд, снова бросил бомбу. Вот я вижу, как она, под углом покачиваясь, летит прямо на меня. Я спустился вниз с насыпи, залег и врос в землю, как бывало делал, играя в военные игры. Но бомба упала раньше паровоза, летчик опять дал маху и даже железнодорожный путь не повредил. Когда самолет улетел, а летел он со стороны Москвы, и видимо у него не осталось бомб, я поднялся на ноги и увидел лужицу на дне канавы. Каблуком ботинок я разбил лёд, и вода выплеснулась на него. Я лег на живот и стал пить не разобрав, что это за вода. Напившись, я пошёл к вагону. Не успел я сесть на своё место, как поезд опять тронулся. Ехали мы долго, уже подходил к концу день, как вдруг остановка. Опять бомбежка, но где-то впереди. Я опять вышел из вагона. Вагон остановился возле железнодорожной будки, значит, где-то рядом был семафор. На запасных путях стояла бочка с какой-то водой, покрытой коркой льда. Я камнем разбил лед и напился всласть, только зубы заныли от холодной воды.
Стояли мы долго, всю ночь и только с десяти часов утра следующего дня поезд тронулся всерьез и надолго. Мы доехали до Кубинки. От Кубинки до Москвы ходили электрички. Какая-то как раз стояла на парах, я сел и скоро поехал, не веря такой удаче. В Москву доехал в три часа дня и сразу пошёл в столовую на Бутырском Валу. Что ел, не помню, но объелся. Поехал на Савёловский вокзал. На Савеловском продавали на перроне пирожки с мясом. Я взял 5 штук, потом еще. Почему-то у меня были с собой деньги. Помню, что были 4 купюры по 30 рублей, итого 120. Прошёл я по перрону шагов 15, как у меня резко схватило живот. Да так, что я с места сойти не мог. Потом кое-как дошёл до столба, обнял его и так стоял, пока прошло, и я медленно пошёл в вагон. Доехал на поезде и дошел до дому нормально.
Через полчаса пришла мать, расплакалась, так как по радио уже сказали, что Можайск сдали немцам.

В Пермь еще можно было уехать, но мы все решали, как нам быть. Особенно противником нашего отъезда была тетя Лина Карбукова. А мы уже сложили свои пожитки в дорогу. Зарезали поросёнка, всех кур и кроликов. Моё слово оказалось решающим, так как резали живность в панике без меня, когда я был в дороге. Я сказал, что Москву не сдадут, и у нас боёв не будет. Я проанализировал наше расположение, видел оборону берегов Клязьмы, непроходимость канала танками. Я говорил, что нас могут только обойти со стороны и взять в окружение, а боёв не будет. Так и вышло всё по-моему, дальше канала немцев не пустили. Виктор уехал в Пермь, когда я был в Можайске. Мать осталась одна, потом приехал я, а потом через неделю приехала Клавдия Ивановна со Славкой. И мы решили остаться здесь.
Мы, конечно, обрадовались, что собрались вместе. Стала проблема, чем кормить Славку. В школе мы в это время не учились, она была занята. Нужно было молоко. Коровы, как это ни странно, у частников в Котово были, но молоко меняли на хлеб или эквивалентом были деньги. Но денег, как всегда, не было. Тогда Клава через кого-то нашла способ получать дополнительные карточки. На карточки, где числились и сахар, и горох не давали ничего, только хлеб. Поэтому и носили с собой только хлебные карточки. Я ходил в магазин в Долгопрудный, покупал там хлеб на все карточки, и часть хлеба я менял на молоко. Так продолжалось долго, сколько месяцев, я уже не помню.
Однажды на рынке устроили облаву и меня с молоком и хлебом схватили двое сотрудников (были тогда такие общественники). Краснополянский район к этому времени переехал в Усадьбу ДАОС «Долгие пруды». Меня отвели туда, посадили в камеру на пятерых. Продукты отобрали, и не помню, отдали ли, карточки не отдали точно. Продержали меня двое суток и, не солоно хлебавши, отпустили домой. Стращали много, но я твёрдо говорил только одно — карточки я нашёл.
Стали искать новые методы, как добыть молоко, старые тоже использовали, но поаккуратнее. Ходил я и зимой и летом по тропинке от рынка по ручью и домой. Зимой молоко за время пути покрывалось льдом миллиметров на 10. Наверное, молоко разбавляли водой. В Котово молоко тоже покупали, но оно там уже всё было распределено. В Мысово тоже всех коров и лошадей не успели съесть. А когда зарежут корову, то по 1 килограмму мяса выделяли рабочим и ещё деньгами, а то и молоко достанется.
Я начал искать бомбоубежище и нашел его. Около нашего дома был люк канализации, которая шла в Клязьму. Но её никто после революции не использовал. Там было сухо, спуск по скобам и много места.
Начал копать в сарае яму под кадушку для капусты. Хотел в землю опустить капусту, но дальше 20 сантиметров у меня дело не пошло, да и дело вроде вырисовывалось в нашу пользу. Живность мы с матерью всю порубили, и в результате у нас оказался большой запас мяса, так что мы не голодали.

За ту неделю, что меня не было в Мысове, когда я уезжал в Бородино, тут произошли грандиозные события. Мысовское начальство, чуя, что немцы близко, решило дать дёру. Был у нас директор Дома Агронома Гольцев. Но его призвали в армию, дали звание лейтенанта. Остались за него Максимов и Краснов. Кто из них главнее не знаю,   но только они оказались единомышленники-мародёры. Нагрузили на две автомашины своё и совхозное добро в дорогу и решили удрать, а то всё может быть — они ведь члены партии.
В Москве в это время тоже такая же паника была, но я в это время был в Можайске, слышал потом от своих друзей, которые оставались в Москве. Какой был погром в продовольственных магазинах, несли всё, что можно было унести.
По какой-то случайности бывший директор Дома Агронома Гольцев охранял блокпост на шоссе, уже за Москвой. Он их развернул, они вернулись, разгрузились и продолжили работать. Что с ними дальше было я не в курсе, но по особнячку они себе построили напротив в/ч на Школьной. Да кто-то на водохранилище убил кладовщика Кочкуркина, он заведовал стройматериалами. Пошёл вечером домой и не вернулся.
Наши мысовские ребята совершили свой погром. Залезли в кинобудку и сделали капитальный шмон. Физические, химические лаборатории подверглись ревизии на предметы, пригодные для игр и чего-то еще, что я не знаю. Когда я приехал из Можайска, то попал к шапочному разбору. Со мной кто-то поделился и отдал лупу из кинобудки. Из кабинета военной подготовки я упёр учебную берданку сделанную из винтовки с пятипатронным магазином. Но ствол у неё был гладкий. Потом я отправился в учебный корпус, там разгром был полный. Но что там можно взять? Колбы, пробирки, пузырьки с какими-то химикатами? Я облюбовал микроскоп, так как очень хотелось рассматривать микробов. Но целых микроскопов уже не осталось, и я собрал один из двух, но не полностью. Принес домой, поиграл и долго еще играл даже в один окуляр.
Пришла к нам, ребятам, кладовщица Дома Агронома, а мы все в кучке держались, и говорит: «Идите в барак, я вам отдам коньки и ботинки. И берите насовсем и бесплатно, можете взять и лыжи».

Мысовских ребят почти всех позабирали в армию, кто был до 27-го года. Кто не учился в школе, того брали и моложе, в стройбат. Уже попадались ребята, почти нашего возраста в форме связистов, 1926-го года рождения. С авиационных заводов на фронт не брали, там была бронь.
Немцы уже были близко. Каждый день приносил какую-нибудь новость, опережая радио. На улице ребят поубавилось. Все чем-то промышляли, слоняться без дела времени не было. Но жизнь шла, мы так же разгружали хлеб и отрывали маленькую корочку. Иногда в хлебе попадалась целая картошина, иногда таракан.
Возле нашего дома разместилась воинская часть, а около их двери лежала большая куча картошки, хотя на улице было под 20 градусов мороза. Туалет наш был чуть подальше этой кучи картошки, совсем рядом с нашим сараем. Иногда, когда часовой зазевается, мне удавалось штук 6 картошин украсть.
Стали чаще появляться немецкие самолёты. Однажды мы (это наша группа мысовских ребят среднего возраста, мелюзгу мы с собой не брали)  были у магазина и видим, летит на Москву самолёт. Низко совсем и никто в него не стреляет. На берегу еще не было фронтовой пехоты. Самолёт летит в сторону железнодорожного моста через Клязьму и кидает листовки. Мы побежали по льду водохранилища в сторону самолёта. Видим, отцепилась одна бомба, потом вторая. Листовки еще не долетели до земли, как тряхнула бомба. Перед этим мы плюхнулись животом на лёд, нас подбросило на полметра. Было слышно, как шлёпаются льдины. Потом, через несколько минут, еще одна бомба взорвалась. Бомбы никуда не попали, упали они около пешеходного моста на посёлок Водники.
Листовки подбирали, читали и выкидывали. Листовок кидали много, самолёты летали низко, нагло.
Однажды днем иду я мимо склада с зажигательными бутылками. Смотрю на небо, так как слышу надрывный вой немецкого самолёта. Вижу, его прямо над головой, а он медленно ползет в сторону Лобни. Я наблюдаю за ним и, вдруг, вижу, как он сбрасывает приличную бомбу прямо на мою голову. Я не знаю, куда бежать, то ли назад, то ли вбок к шоссе и по привычке в кювет ложиться. Потом смотрю — самолет летит дальше, а бомба полетела впереди него и упала где-то в районе Лобни или Шереметьева. Склад — это вырытая широкая и глубокая землянка. Там стояли ящики с бутылками в 4 ряда. Запалов у бутылок не было, и склад не охранялся. Всё равно где-то ребята доставали запальники и поджигали берёзы, когда ходили в кино в ДК «Вперед».
А фронт заметно приближался к Москве. С первой бомбёжкой Москвы у нас были вырыты бомбоубежища, где вечерами мы все собирались, даже если не было бомбёжки. Но я никогда в бомбоубежища не ходил. Окна как всегда были заклеены бумагой крест на крест. А внутри все тщательно занавешено шторами. По улицам ходили дежурные и пугали отключением электричества, если у кого заметят просвет в окне.
Москву бомбили почти каждую ночь. При этом были самолёты и более низколетящие и не по одному, а целые стаи. Было видно, какой конец Москвы горит. То Бутырский, то Тишинский рынок, то толевый завод в Филях. И это мы узнавали почти на следующий день.
А вечером над Москвой как будто салют. Самолёты гудят, зенитки, одни бухают так, что у тебя нутро подёргивается — эти редко стреляют. Другие чавкают часто, но не сильно, и строчат как пулемёт. Кроме того, вокруг светят прожекторы и летят трассирующие пули или снаряды с крупнокалиберных пулемётов. Все это смотрится красиво. Если бы ещё при этом на голову не падали чугунные осколки и другие атрибуты разрывного вооружения. Людей вечером выходило много и, когда сбивали самолёт, а это часто было, то раздавался неподдельный вскрик радости.

Почты в Долгопрудном уже не было, а письма в Пермь матери отослать хотелось. Вот мы с ней и пошли пешком в Соц. город, это в районе Лианозово. В то время Лианозово относилось к Краснополянскому району. Было холодно. Подвязалась с нами идти наша собачка Пушок. Дошли мы до МФТИ (тогда его еще не было). А телеги с ранеными идут и идут. Кто за повозкой идёт перевязанный, кто на телеге лежит. И так целая вереница до Дмитровского шоссе. Вдруг наш Пушок завизжал, я оглянулся. А он попал серединой живота под заднее колесо телеги. А телега-то была тяжёлая, пехотная, да ещё раненых человек пять на ней лежало. Пушок еще раз завизжал, пробежал вперёд метра 3 и свалился в кювет. Перевернулся еще раз и сдох.  Настроение испортилось, мать заплакала, и мы пошли дальше до переезда на Новодачной, а там по шпалам до Соц. города. Опустили письма в ящик и вернулись назад.
Немцы подошли уже к Клину и не сегодня-завтра будут на Красной Поляне. Окопы в Мысово пока никто не занимал, доты и дзот тоже стояли пустые. Не помню каким вечером, но как-то стою, смотрю с дзота и вижу зарево пламени, слышу залпы орудий и пулемётные очереди. Так продолжалось дней 5-7. Там шли бои за Красную Поляну. В Долгопрудном появились беженцы из Красной поляны.
Наконец стало затихать и совсем затихло, когда немцев погнали с Красной Поляны. Зрелище было ужасно, так как сгорела полностью деревня Катюшки и всё вокруг неё, а это была большая деревня. Красная Поляна пострадала тоже. Хотя там были старые фабричные бараки толстыми кирпичными стенами. Но разрушения видны до сегодняшнего времени. Как памятник о боях стоит остов дома культуры Красной Поляны. (Дом культуры начали восстанавливать только в 1993-м году). Я все это увидел, когда после отступления немцев из Катюшек я с ребятами ходил туда за лошадиным мясом. Правда, ходили мы всего один раз. Взяли санки, топор, веревку и пошли на поле боя. Выбрали мы нашу лошадь средней упитанности и отрубили окорок. Рубить промерзшее мясо было трудно, труднее, чем дрова. Привезли, дома уже разрубили на более мелкие куски, обмыли в воде, ободрали шкуру, положили в самую большую кастрюлю, посолили и поставили на плиту. Долго нам пришлось ждать мяса, но с тем удовольствием мы ели конину, облизывая пальцы. А что, мясо как мясо, только маловато едоков нашлось во всем нашем доме, «доме охотника». Вторая половина дома принадлежала одной семье и еще была коморка для Гибловой Аннушки. Но, чтобы есть конину, нужны молодые крепкие зубы, да и с хлебом желательно.

Окопы в Мысово так и не заняли, так как у нас и солдат-то так и не было. Главным трофейным местом стала наша новая школа в Котово, в которой мы временно не учились, так как в ней была организована мастерская по ремонту танков. Сожженные танки привозили с мест боёв в районе Красной Поляны и округе. На наши танки страшно было смотреть. Больше всего было танков Т-34. Одним их первых привезли немецкую танкетку на ходу. Когда её прикатили, то собралось много народа. Наш танкист залез внутрь немецкого танка и вытащил оттуда 2 чемодана. Открыл один и стал доставать женскую одежду: платья, кофты, платки. Взял платок и крикнул: «Кому?» Какая-то женщина взяла. Стали тянуться руки, чтобы что-то схватить. Все содержание этих двух чемоданов танкист раздал. На этой танкетке и я прокатился от школы до Мысово. Потом они часто гоняли на этом, с жёлто-черным крестом, немецком танке. Наши же сгоревшие танки стояли возле школы как чёрные гробы, и от них несло жареным мясом, мазутом и соляркой.
Влезать внутрь этих танков было как-то неудобно, противно и горестно и это понятно почему. Ведь в этих танках погибли наши люди, некоторые еще обгорелые танкисты находились там и из танков приторный запах жареного и гниющего мяса.
Танки после боёв подбитые и сожжённые приходили, а отремонтированные уходили обратно в бой. Для ремонта танки чистили, а трупы из них выносили, или то, что от них осталось. Где части шлема, нога в сапоге, а где и просто одни кости. Всё это просматривалось, находили жетоны погибших и всех вместе хоронили в школьном саду. Но всё это происходило так быстро, в спешке, что видно никто никуда не сообщил про массовое захоронение. И сейчас по несправедливости не стоит там памятник с именами погибших советских танкистов. И знали люди, местные, про это захоронение, только их самих уже никого в живых не осталось. И некому в День Победы возложить цветы воинам, защитившим Москву.
Но кто-то всегда бывает первый, и тут как всегда кто-то нашёлся. Из-за любопытства ли, или еще почему, но начали ребята залезать в танки. Кому посмотреть пулемёт, кому пушку, кому утащить, что можно было оттуда утащить. Мне говорили, что кто-то даже стрелял из танкового пулемёта. Тогда нас, ребят, стали гонять от танков. Но разве за нами уследишь? Вот и я как-то раз проник в танк посмотреть, что там ещё осталось. А оставалось там много всего. Полно было лент со снарядами и пулемётных лент. В итоге, полазив по танкам не один раз, я набрал 150 снарядов, 250 винтовочных патронов. Можно было бы уже давать бой, только было бы из чего стрелять. Все трофеи возле Котовской школы не помещались и их расположили по Лихачёвскому шоссе от Мысово до Гранитного. Мне нужно было всё, от лампочек до магнето. Его я так и не смог найти. Нужны били катушки с проводами. В общем-то, у машин было мало, что можно было взять. И все эти «игрушки» не очень много приносили пользы. Патроны и 36-и миллиметровые снаряды нужны были нам для добычи пороха. Порохом мы снаряжали свои снаряды, которыми взрывали пни. И, конечно же, между нами было соревнование, кто больше наберёт трофеев. У меня была еще граната, лимонка, но без запала. И это хорошо. А то бы, может быть, мне что-нибудь и оторвало. А еще была противотанковая граната. Тоже без запала. Я её потом положил в костёр и скорее побежал на лодку. Отъехал метров 150 и увидел, как от костра пошел чёрный дым, но не было ни звука.
За время моей технической деятельности у меня скопилось кое-какое барахло. То катушки с проволокой, то выключатели, а то и реле. Но не хватало очень многого. У нас на Гранитном жили хорошие знакомые Шкляревские, а у них 2 сына было. Шкляревский на время ухода на войну принёс нам на сохранение целый сундук электродеталей: провода, паяльник, счётчик т.д. Так, что я мог уже что-то паять. А другой друг семьи на время войны принёс к нам гармонь, хромку. Вот на ней я и научился играть кое-что, но только на пищалках без басов. Я и до сего времени басы усвоить не смог.

А через 3 месяца приехали из Перьми эвакуированные, и с ними брат Виктор. Его устроили работать в Москву на 30-й завод. Правда до этого он хотел бежать и Перьми самовольно по моим метрикам без паспорта. Рост у него был не большой, такой же, как и у меня, а фото на метриках не было. Я ему послал свои метрики, но он их потерял.
Итак, собралась наша семья вместе, жить стало веселее. О еде я пока не говорю, но у нас никто никогда лишнего кусочка (чужого, не принадлежащего ему) не брал, как бы не хотелось есть. Но, честно говоря, голодных обмороков я не помню, то есть, у меня их не было, но голодными мы были почти всегда. И даже привыкли как-то.

С января 1942-го года начались занятия в школе. Танки ещё горелые стояли, но поменьше. Те, что удалось отремонтировать, отправили на фронт. Немецкий танк тоже. Школа была не отремонтирована, холодная и пустоватая. Некоторые ребята пошли работать из 7-го класса. Других, кто плохо учился, отправили с 5-го класса в ПТУ. Им выдали форму, и они ходили хорошо одетыми, блестя пуговицами и начищенными пряжками.
Дрова в школу давали, но в основном осину. А школьная печь изначально была так сконструирована, что топить её надо было постоянно. Дрова там сначала перегонялись в древесный уголь, как ни посмотришь, а в печи только дым. А вот на второй день уголь давал уже тепло. Но всё равно пальто мы не снимали. Народу было мало, посещаемость плохая. Голодные, холодные, что нам оставалось делать, бегать по переменам по партам — играть в салочки.
Однажды меня исключили из школы в 7-м классе. Нам, ученикам школы, давали в день учёбы по 50 грамм дополнительного хлеба. А хлеб мы получали в мысовском магазине. Поскольку я жил в Мысово, директор школы поручил мне пойти в Мысово к начальству и попросить лошадь с телегой и попросить привезти на ней в школу хлеб из магазина. Поскольку, я этой процедурой никогда не занимался и побоялся, что у меня что-нибудь не получится, то я стал отказываться выполнять это задание. Тогда директор сказала, что в школу я могу больше пре приходить. Один день не хожу в школу, второй. А на третий собрался и пошёл. И продолжил учиться без всяких упрёков. Окончив 7-й класс, я пошёл учиться в техникум.

Аргунов Евгений Иванович
2007 год

Жизнь в Мысово в 1930-40-е годы

(воспоминания Аргунова Евгения Ивановича)


В июле 1930 г. сестра Клава вела меня в Мысово, где жили мои мать, отец и брат Виктор. Шли мы со станции Долгопрудная, так как следующая остановка была станция Хлебниково. С Долгопрудной было идти ближе и приятнее. Шли мы по тропинке, пересекающей поле (сейчас там Октябрьская улица — больничный комплекс). Вдруг на тропинку выбежал длинноногий заяц, остановился на тропке на секунду, а потом как дал стрекача к железной дороге!
Поле было засеяно рожью, сквозь нее проглядывали высокие грядки, на которых была видна крупная клубника. Потом я узнал, что еще до революции мысовские хозяева свои поля засаживали клубникой. Заяц пробежал в березовый лесок, растущий вдоль железной дороги. Тогда я еще не мог знать, что через несколько лет на этом месте похоронят моего отца. Там открыли кладбище, отец, который в 1933-м году попал под поезд около будущей железнодорожной остановки  «19 километр» (сейчас — платформа «Водники»), был похоронен там одним из первых. После этого в Мысово кладбище у железной дороги стали называть Аргуновским. Потом, после войны, когда стали проводить железнодорожную ветку от станции Марк до Гранитного завода вдоль Савеловской железной дороги, то она прошла по кладбищу, и его диким образом закрыли, так что очень многие не смогли перезахоронить своих близких. Поэтому я символически взял земли с места могилы моего отца и вкопал эту землю в могилу моей матери.

Мои родители, Аргунов Иван Михайлович, 1897 года рождения, и мать, Аргунова (Кажохина) Елизавета Ивановна, 1897 года рождения, родились в селе Криушино между Бородином и Можайском (на Бородинском поле есть Криушинский редут). Там же в Криушине родилась моя сестра Клава в 1919 году и брат Виктор в 1922 году, а также мои дяди и тети.
Отец рано уехал из села в Москву, менял работу, переезжал с места на место, и вот я родился уже в городе Мытищи в 1927 году. Мать говорила, что у отца была своя маленькая комнатка в Москве на Малой Дмитровке. Когда мы с ней проезжали по этой улице, она всегда мне показывала: вот это наша комната была.
Отец мой по профессии был столяр-краснодеревщик, и видно, часто менял работу. Как уж он переезжал со всем нашим скарбом? А мебель у нас была хорошая, и в достатке.
Первые мои воспоминания относятся к тому периоду, когда мы жили на Лобне. Отец тогда работал на кирпичном заводе, потом жили в деревне Сумароково, потом в Хлебниково, потом переехал в Котово.
Там снимали комнатушку у Кузнецовых, Тюренковых и еще на «Маркиной даче», двухэтажном деревянном доме напротив нынешнего военкомата.
Первые мои жизненные неудачи случились именно на «Маркиной даче». Мать полоскала белье, а я разглядывал в речке плавающую рыбешку. И вдруг моя голова перевесила туловище, и я булькнул с мостика в реку. Мать не растерялась — и за мной. Захлебнулся я или нет — не помню, а вот рыбок помню.
Второй казус произошел со мной, когда мы жили у Тюренковых в Котово. Мать только что сварила суп или щи, поставила в комнате под окно. Мне перед этим купили игрушку — желтую дудочку. Она лежала на подоконнике, и я полез за ней и плюхнул одной ногой в кипяток. Было очень больно, я долго болел (и сейчас у меня остались отметины на ноге). Мать носила меня на закорках в больницу в Хлебниково, так как ближе больницы не было. Носила она меня по тропе, которая, не доходя до Котовской церкви, шла по оврагу наискосок на мысовскую гидроэлектростанцию (к плотине). А там, через плотину по мощеной дороге через Клязьму — в больницу на станцию Хлебниково

На северо-западе города Долгопрудного, начиная от перемычки реки Клязьмы с каналом, находилось богатое имение Мысово. Мысово — это географическое название местности, так как русло реки, дойдя до берега, где сейчас расположен поселок Водники, шло на юг и через 400 метров поворачивало на запад до лодочной станции водного комплекса ДМЗ, затем опять вдоль крутого берега до Мосэнерго. На образовавшемся лугу помещик выстроил кирпичное здание под свинарник. Свиньи оказались в кольце реки (все какая-то преграда!). Им там было удобно рыть мордами корни травы. Весной в половодье луг заливало. В северной части луга, находящейся на левой стороне реки, где пасли лошадей и коров, находились два озера: одно побольше, диаметром 60 м — глубокое, вода чистая, в нем было много щук, а второе — маленькое озерце, заросшее лилиями и кувшинками. Оно соединялось с большим озером маленькой перемычной шириной 3,5 метра. Плавать мы, ребята, научились на этой перемычке. 3,5 метра надо было переплыть как-то. Сначала — с надутой наволочкой, потом — по-собачьи, а затем уже кто как мог.
Саму Клязьму около скотного двора мы переходили, засучив штанишки, а дальше шли по лугу примерно 400 метров. Ели все съедобное, что попадалось по дороге: дикий чеснок, анис, щавель, сахарный дягель, горчицу и даже конский щавель. Но его много не съешь, он очень вяжет во рту.
Река Клязьма была и до постройки канала узкая и мелкая. Иногда местами глубина доходила до двух метров, а ширина — 4 метра. Как правило, правая сторона реки высокая, а левая — отлогая, а иногда наоборот, но местами и редко.
Начиная от села Подрезково (с верховьев реки Клязьмы), и до села Троицкого (пристань Троицкое), правый берег был высокий и, как правило, заселен. От Подрезкова до санатория «Клязьма» берег очень высокий. И когда плывешь на лодке, то кажется, что плывешь в зеленом тоннеле. Санаторий «Клязьма» открыт был при советской власти там, где на левом берегу расположилось большое село Клязьма. Далее река, петляя, подходит к селам Свистуха и Траханеево — они вообще срослись. На высоком берегу стоит собор и кладбище. Собор был приспособлен под котельную, которая отапливала санаторий. Зимой от собора было очень хорошо кататься на лыжах, горка была высокая.
Начиная с Траханеева, на полях мысовского хозяйства выращивали ягоду: клубнику и смородину.
Когда еще строился канал и глубина его была вырыта до дна реки Клязьма, я с детским садом переходил его по дну. По самому дну реки текла вода, она никому не мешала, ей никто не мешал. По дну канала были проложены доски, по которым заключенные на тачках возили землю к берегам канала. Дальше эту землю на тачках наискосок вывозили наверх и вываливали. Другая партия рабочих перекладывала землю на телеги и развозили куда надо. И сейчас можно видеть скосы на берегах канала. Клязьму на период строительства канала запрудили. Первая запруда была у села Павельцево, и за запрудой образовалось большое водохранилище. И сейчас там осталось водохранилище, но уже небольшое, туда до нефтебазы проходят танкеры. Павельцево и Ивакино соединили понтонным мостом, который для прохода танкеров разводили катером.
В Мысове все берега были укреплены деревьями, а внизу у самой воды были вбиты деревянные сваи, чтобы не подмывало берег и не было оползней.
Местность Мысово заселена давно. Что там было 1000 лет назад, мне неизвестно. Но до сих пор на берегу реки ближе к деревянному двухэтажному дому (он называется «учебный корпус») растет дуб. Возраст его не менее 500 лет. С высоты 2,5 метров его основания выросли высокие прямые стволы, в обхват дуб около четырех метров, на высоте 2,5 метров образовалась площадка, на которой размещалось человек 12-15. Это место было любимым для фотографирования, как местных ребят, так и курсантов (так мы называли учащихся сельскохозяйственной школы). Сейчас дуб потерял свою красоту. Два ствола из восьми умерли от старости, никто их не убирает. Вид стал не тот, хотя этот дуб наверняка ровесник Москвы.

Дом, в котором наша семья жила, был построен для приглашаемых охотников. Это был одноэтажный бревенчатый дом, довольно большой, с двумя террасами из 6 комнат. Одна комната для дворника, остальные для гостей. На чердаке пол был засыпан шлаком, мы находили пыжи с изображением разных животных: зайца, птиц, кабанов и т.п. Сам дом был высокий, покрашенный желтой краской, на фасаде дома была прибита табличка с надписью «Всероссийское общество охотников 1868 год». Террасы были расположены с двух сторон. Высокая терраса на восточной стороне, низкая — на западной. У окон были резные наличники. Крыша железная с резным карнизом. В доме был водопровод. Во время войны водовод замерзал. Мы за водой ходили на речку, а потом около нашего дома сделали колонку и восстановили водопровод в доме. Я затаскивал на чердак сухую листву для утепления. Но однажды, когда я собирал граблями листья, подошел ко мне мысовский директор и сказал: «Нам самим листва нужна!» Вот ведь гад! Никто ведь кроме меня листья не собирал.
Щели между бревнами замазывали глиной. Да еще делали высокую завалинку. Отопление каждой комнаты было печным, а дрова, уголь, торф были в большом дефиците и не лучшего качества. Как-то обходились.

Территория земель поместья Мысово была, на мой взгляд, обширна. От Траханеева до села Лихачево и до села Котово. Вроде бы уж и не так много, но по берегу реки Клязьмы от западного до восточного парка были строения поместья. Кузнецовы спланировали и построили гидроэлектростанцию (сейчас там Мосэнерго), водокачку, канализацию в Мысово, фонтан около «Белого дома», школу начальную (при советской власти школа стала семилетней и называлась котовской). Там, в старой школе, я учился до 5 класса, пока не построили кирпичную школу в селе Котово. А старая школа находилась в районе Мысовского фруктового сада (сейчас там 16-тиэтажный дом).
Кузнецовы приобрели американскую молотилку с электромоторной тягой через ременную трансмиссию. К этой технике был и механик с помощником. Сначала механиком был Дашкевич, который жил возле Мосэнерго. Потом его сменил Любимов. Со своими тремя сыновьями он занимал южную часть дома охотников, в котором жили и мы. В доме была еще кухня и отдельная каморка, в ней проживал одно время сапожник, дядя Николая Островского, писателя. Однажды сапожник умер. Он порядочно выпил, сидел на своем стульчике и заснул. Во сне нагнулся, а перед ним чугун стоял, в котором замачивалась кожа. Сапожник клюнул в чугун и утонул.
После этого в комнатушку вселили Аннушку Гиблову, старушку. Когда я ходил в детсад, она там была уборщицей. Вредная была старуха, сварливая. Все с горшков нас стаскивала, чтобы не засиживались. Она была прислугой у помещицы Кузнечихи — так звали жену помещика, и осталась в Мысове, в Париж её Кузнечиха не взяла. Аннушкой звали эту старуху до самой смерти. Умерла она, пережив войну. Была она закаленная. Бывало, дрова зимой рубила в кофточке без рукавов. Любила выпить, когда позволяли финансы, а рабочим у нас в Мысове платили 7,50 — 15 рублей в месяц. Не могу понять, почему от всей помещичьей прислуги осталась в живых только эта бабка. Куда все подевались? А Аннушка, гордая, независимая, злая, ненавидела все и советскую власть, ругала ее, как хотела, и все хвалила прошлую жизнь. Ей при барыне было хорошо.
Одной из особенностей Аннушки было то, что она была еще девицей и все об этом знали. Когда кончилась война, вернулся в село Котово один фронтовик. Он хромал на одну ногу, был необразован, любил иногда выпить и поговорить. Аннушка в магазине стояла первой в очереди, купила четвертинку и 200 гр конфет, подушечек, слипшихся в один комок. Фронтовик тоже купил пол-литра водки и полкило колбасы, а также банку килек в томате и батон серого хлеба. К нам в магазин белый хлеб и вареную колбасу редко привозили, трудно было с белой мукой, а быстропортящиеся продукты привозили редко и их разбирали хорошо. Солдат и говорит Аннушке: «Вот закуска», — показывая ей колбасу, зная, что она на свою зарплату её покупать не могла. А дело было к осени, поэтому и колбасу в магазин привезли (летом без холодильника она быстро портилась). Потом он продолжает: «Где бы выпить, домой далеко идти». А Аннушка отвечает: «Что там ходить, я тут рядом живу, закуски хватит». И пошли. А она жила на чердаке в Белом доме. Пришли, выпили по одной, другой, по третьей. Опьянела Аннушка. Вот тут-то фронтовик и порушил ее невинность. Сенсация была на всю округу. Аннушка чуть с ума не сошла.
Умерла она незаметно, так же незаметно и похоронили ее. Слез было мало. Гробик сделали плотники совхоза, могилу вырыли бесплатно, похоронили ее на новом «аргуновском кладбище».
Мое мнение, что Кузнечиха еще до революции жила в Париже. Няньку свою с собою не брала. Муж ее, Кузнецов, поскольку сам много работал, был к тому же старше жены лет на 20, умер. Осталась Кузнецова с большим капиталом вольной барыней. В Мысово она иногда приезжала со своей свитой. Однажды мне попалась художественная цветная открытка «Мысово» — вид на Мысово со стороны гидроэлектростанции. Была на ней частично изображена Котовская церковь и все, что справа: река, луг, участок усадьбы Мысово. Но самое главное — сейчас около церкви растут вековые липы с огромными вершинами. А на открытке четко вырисовываются высокие ели и сосны. Это сколько же лет прошло?

Гидростанция была с одной турбиной. Когда я проходил по верху плотины, мне казалось страшно высоко. Перед ледоходом перед электростанцией взрывали лед, дробили большие льдины, рассыпали торосы. Нам было интересно наблюдать за всем этим. Вообще ледоход смотреть на реке интересно. Появление льдин, их поведение непредсказуемо. Ледоход для людей как праздник. Все говорят: «Лед тронулся!» От ледохода можно и плохого дождаться. Торосы вызывают наводнение то на одной, то на другой стороне реки, но чаще — на лугу. Так и образуются заливные луга. Клязьма — речка маленькая, и больших бед не приносила, кроме как снос мостиков. Самое главное — уберечь электростанцию.
В этот период ловили рыбу с помощью наметки. Наметка — это большой сачок на длинной палке. Однако рыба попадалась мелкая. Другое дело — в ручьях бить щуку, которая идет на нерест. Это ребячья работа. Тут острога идет или ружье дробовое. Ловили рыбу в Котово в ручье Коть и в Щапово в речке Мерянка. Сейчас этих речек не узнать. Речку Коть запрудили и сделали три водоемчика, вроде прудиков, в городском парке. Но ведь река тем хороша, что идет она из родников и, соответственно, вода там бывает чистая. А в чистой воде и рыбка водится, пескари, а также щуки. Если же посмотреть сейчас, то не поймешь, откуда вытекает Коть. Вырытые вместо прудиков котлованы не дают ни красоты, ни чистоты, так как в них настоящие свалки. Речку Мерянку погубили полностью. Когда ввели в строй водонасосную станцию в Северном, то «умные» люди решили все отбросы после очистки воды спускать в эту речушку. Ну и все, нет реки…Там не водится ничего живого.
Но вернемся к ледоходу. Во время ледохода лед имеет хрупкую структуру. Он как бы пронизан длинными нитями-жилами и на солнечной стороне блестит как кристалл, крошится, сыплется.
Холодильников тогда не было, на лето заготавливали лед, кололи льдины с берега и тащили в бурт. А когда образовалось водохранилище, то лед начали пилить на квадраты, затем с помощью багров и веревок вытаскивали их на берег, на металлических листах тащили на площадку напротив конюшни, складывали в большую пирамиду и засыпали опилками. Льда хватало на все лето, так как особенно морозить было нечего: молоко, сметану, творог, иногда какую-нибудь скотину зарежут — свинью, корову. А когда пойдет массовый сбор ягод,  помидоров — лед идет ходко. Ведь этим товаром забивали и амбары, и подвалы, и погреба.

Надо отдать должное, в 1930 году, когда я приехал в Мысово, то там еще много что уцелело от барского имения. Даже будка для сторожа, оборудованная по внешнему виду как телефонная (закрытая). По бокам и в двери были стеклянные окошки. Внутри она была обита искусственным мехом. Сторож снабжался колотушкой, которая была сделана в виде доски с ручкой, а на веревочке болтался деревянный шарик, прикрепленный веревочкой.
Помимо легкого санного кожаного экипажа, имелось много разных телег для перевозки крупногабаритного и другого груза. Особенно бросалась в глаза пожарная повозка — машиной ее нельзя назвать, так как тяга была лошадиная. Пожарная повозка была как новая, посредине была вмонтирована бочка, обшитая красными деревянными досками. По бокам — две лавки для 8 пожарных. У извозчика особое сиденье с козырьком, наверху повозки — помпа для четырех пар рук, а сзади повозки укреплена катушка со шлангом. Каски у пожарников блестели, как золото. Пожарная повозка была оборудована по последнему слову техники: была там лестница, багры, лопаты и другие атрибуты. В дуге был колокол. Лошадиной тягой был мерин Васька-пожарный, темно-коричневого цвета, мощный, умный. В 1936 году загорелся эллинг с дирижаблями, так наш Васька-пожарный приехал тушить пожар первый — вода-то у него с собой. (возможно, автор здесь ошибается: пожар в эллинге произошел 10 августа 1934 года — прим. Мартынова С.А.)
Но однажды с Васькой случилась беда: он провалился в противопожарный водоем во дворе здания конторы, чуть было не утонул. Яма, глубиной не менее 3 метров была покрыта досками, но они подгнили, а конь пасся на лужайке да и забрел на эту яму. Собрался весь мужской и любопытный народ смотреть, как будут спасать Ваську. Спасатели ныряли в яму, подныривали под коня, подводили вожжи, и так дважды, а затем во всю мысовскую мужскую силу, кто за уздечку, кто за вожжи, вытащили громадину-коня. Радости было много. Доски на водоеме сделали новые быстро и прочно.

В Мысово я приехал, когда мне было 3 года, и я многое запомнил, тем более, что прожил там долго. Я думаю, что эта усадьба попала в хорошие руки. Она перешла в подчинение сельхозакадемии СССР, а непосредственно Тимирязевской академии. Смутно помню, как в народе называли такие имена: академик Прянишников, агроном Лысенко, академик Цицин.
Первых директоров Мысова я не помню, но как постепенно все облагораживалось — это помню. Во-первых, из совхоза сделали учхоз Мысово. И тут пошло и поехало. Да еще подпирало строительство канала. Взорвали свинарник, начали перестраивать скотный двор, южную его часть спланировали под клуб. Перестройка была необходима, так как теперь уже был не совхоз, а учхоз, а это значит, что будут учить студентов разным сельскохозяйственным специальностям.
Раньше в парке ближе к каналу было много ланей и оленей с огромными рогами. Потом в старом фруктовом саду был двухэтажный дом, где выводили кроликов разных пород: ангорские, пуховые, серые, шиншилла, мясные, черные, серые, белые. Там же в саду была пчелиная пасека и еще много чего: ягоды, яблони, томаты, перец жгучий и сладкий, конопля, мак, тыква, огурцы, ежевика, облепиха, различные сорта яблок, не менее 25 сортов. Вот поэтому и начали переделывать совхоз в учхоз.
Земли хватало. На запад до Траханеево, на юг до Лихачево, на восток до железной дороги, на севере — до границы села Павельцево простирались земли Мысова. Управляющий помещицы в основу своего хозяйства на землях Мысова положил ягоду-клубнику, под нее было выделено 5 гектар. Полиэтиленовой пленки тогда не было, а урожай был отличный. Клубнику возами возили в Москву и продавали. Деньги  барыне всегда были нужны. Чтобы уберечь посадки от зимних морозов, применяли соломенные маты. Во время уборки урожая нанимали жителей округи. Расплаты шла так: 10 корзин ягод хозяину, а одиннадцатую себе. Такой расчет сохранился и при совхозе. При учхозе помогали курсанты, постоянные рабочие совхоза и дети.
С 1933 года землю у совхоза Мысово начали обрезать значительно. С юга теснил Дирижаблестрой, с запада рыли канал. В хозяйстве начались перестройки. Скотный двор был занавожен и запущен, стены наружные были, а вот потолка и пола не было. Так или иначе, но из одной трети двора сделали клуб, а из средней — общежитие для курсантов. Закупили лыжи, коньки на ботинках, костюмы, а когда разлилось водохранилище — заливали каток. Курсантов сначала было человек 30, потом довели до 100, и стало хозяйство называться «Школа садоводства», а с 1939 г. — «Дом Агронома».
Учили в Мысове многим специальностям — от растениеводства до пчеловодства, включая все сельскохозяйственные культуры. В Мысове была большая оранжерея, еще барская, ботанический сад, парники, теплицы и даже биостанция. В ботаническом саду росли различные редкостные деревья, кустарники и был лимонарий. Оранжерея уже разрушилась, стекла не успевали вставлять. Весь карниз оранжереи был из стального уголка, сваренный с ячейками для стекол высотой примерно 6 метров. Все края крыши были облицованы листовым свинцом. На конюшне, где крыша была покрыта черепицей, нижние доски тоже покрыты листовым свинцом, вероятно, для прочности кровли. Нам же, ребятам, свинец нужен был очень — грузила для удочек.
В 1934 году канал кое-где начал заливаться, так наши луга в Мысове были все залиты, но не более как на 10 сантиметров. У нас на перемычке р. Клязьмы грунт был глинистый. Переходить канал стало невозможно, и тогда ягоду из-под Траханеево возили через Хлебниково, так как Котовская дорога выходила на станцию Хлебниково. Тогда станция Хлебниково была узловой. От Хлебникова до Котова лошади переезжали через Клязьму без моста вброд, воды было примерно 15 сантиметров, дно каменное.
На Дмитровское шоссе и деревню Щапово из Мысова можно было проехать через мост, который был над железной дорогой, там и для пешеходов тротуарчик был. Одна из забав у нас, ребят, была смотреть, как проезжал паровоз под мостом, а мы метили плюнуть в трубу паровоза. Но иногда получался конфуз: паровоз как дунет черным дымом, ну и тогда вся рожа становится черной. Железная дорога проходила за сегодняшним переездом, но внизу, по мосту через р. Клязьму. Сейчас там идет шоссе на поселок Водники — «Островок». До вырытого канала железная дорога шла прямо на Хлебниковскую станцию. Там тогда был центр: больница, почта и другие учреждения. Было много станционных построек и старых купеческих магазинов.
Для перевозки земли вдоль канала с обеих сторон была сооружена железная дорога, и поезда перед каналом поворачивали вдоль канала к Химкам (товарным). По этой дороге возили лес для постройки бараков, домов для 3-го Котовского участка и 2-го Котовского участка, сейчас это поселок Гранитный и поселок Водники («Островок»). Через канал был построен временный мост, он давал возможность ходить поездам по Савеловской железной дороге. От Хлебниково железнодорожная ветка шла к Химкам, по ней везли различные материалы: землю, шпалы дл укрепления берега канала и камни береговой засыпки. Хотя шпалы были пропитаны и между собой пробиты скобами, со временем местами стали разрушаться, и эти места засыпали вновь комьями, теперь уже с баржи. Сейчас весь берег канала обложен плитами.
Для Мысова остался один выезд в Москву — через Лихачево, и он оказался самым удачным.

Имение Мысово

Имение строилось по плану, со вкусом. Для хозяина был построен кирпичный дом, «белый дом», в центре усадьбы, отштукатуренный, с флигелем, который соединялся с домом закрытым переходом на втором этаже. Белым домом его прозвали потому, что его всегда белили в белый цвет. Внутри, где надо, винтовые чугунные лестницы. Внизу большая современная библиотека, которая полностью сохранилась до 1941 года. На переходе парадной лестницы стоял на задних лапах 2,5 метровый бурый медведь с растопыренными лапами, готовый обхватить тебя и съесть, так как пасть его был раскрыта, язык, зубы и сверкающие глаза как бы говорили об этом. Ну, а когти, сантиметра по 2, на передних лапах предупреждали: только подойди, не вырвешься!
При мне «белый дом» и всегда занимала администрация хозяйства. Часть библиотеки и некоторые комнаты были лабораторными классами. Библиотека была довольно большой, в основном, это русская классика, детская литература и переводы лучших французских, испанских, английских классиков. Книги давали читать мысовским работникам, при утере книги надо было заплатить десятикратную ее стоимость или вообще потерявшего книгу исключали из списка читателей. Благодаря этой библиотеке можно помянуть фабриканта добрым словом; мы, детское население, научились читать и перечитывать любимые интересные книги. В библиотеке кроме русской и зарубежной классики было много приключенческой литературы того времени: Жюль Верн, Вальтер Скотт, Дюма, Конан Дойль и т.д. Все это были полные собрания сочинений в дорогих кожаных переплетах на хорошей бумаге. В другом большом двухэтажном деревянном доме располагались учебные аудитории. Рядом, на берегу, в торец учебного корпуса, были еще дома зав. учебной частью и директорский двухэтажный дом (он стоит и сейчас).  В нем же располагалась столовая (там кормили рабочих и курсантов). В ней когда-то был и детсад. Кстати, и в учебном корпусе одну комнату отдавали под детсад. Вот тогда-то я и запомнил Аннушку Гиблову. Сидели мы четверо на горшках под лестницей, а она идет злая, как Баба-Яга, и говорит: «Довольно сидеть, засранцы, весь воздух провоняли!» Взяла одного за воротник, а он, не будь дурак, как куснет ее! Она отскочила и убежала, говорит, за веником.
Учебный корпус (он и сейчас стоит на повороте Лихачевского шоссе к Парковой улице) — дом особенный. Говорят, что он на выставке в Париже занял призовое место за архитектуру и отделку из дерева. Бревна, из которых он был сложен, были одного диаметра по всей длине, обширные потолки без колонн, по всему периметру дом был облицован резным карнизом так же, как и окна. Внутри помещения были сложены голландские печи — прямоугольные и круглые. Прямоугольные были облицованы цветными изразцовыми плитками от пола до потолка, причем ни один изразец по рисунку не повторялся. Круглые печи были обиты черной листовой сталью. Возле такой печи было удобно греть спину. Напротив здания был действующий фонтан, но просуществовал он недолго. Потом на этом месте сделали цветочную клумбу. Все это сохранилось с кое какой переделкой, так как это здание с окружающей территорией было сдано в аренду.
Я не застал действующую канализационную систему, она, видно, умерла после установления советской власти. Трубы канализации в домах были чугунные, на улице бетонные, шли от дома управляющего по прямой наклонной через все имение в реку Клязьму. Уборные в Мысове были у каждого дома. М и Ж или просто Т. За ними следили, сыпали хлорку, чистили. По ночам вывозили содержимое туалетов на поля, там выталкивали в дне бочки пробку, и содержимое вываливалось на землю самотеком, в то время как лошадь шла, удобряя поле.

Сейчас от Мысово, кроме двухэтажного деревянного и белого домов, остались развалины конюшни и склада, в котором до этого были скотный двор и клуб. Сломали все остальные дома: магазин, 12 жилых домов, амбар, водокачку и даже весы, на которых прямо на возу взвешивали продукцию: зерно, картошку, клубнику. Весы были уникальные, импортные. Все дома и постройки, выложенные из кирпича, аккуратно были растащены на личные гаражи. Теперь вместо имения Мысово можно смело дать новое название — Мысово-гаражное. Но осталась о Мысове память. Один из сортов клубники назван «мысовка» и помещен в Домашнюю энциклопедию.
Вот так и исчезло богатое имение Мысово. А какое чудесное место на берегу водохранилища, с двумя парками, пока еще не застроенными. Третий парк напротив воинской части уже застроен. Там поставили домики два мысовских чиновника, Максимов и Краснов, которые в 1941 году, когда немцы подошли к Москве, нагрузили машины добра, и сбежали. Но по иронии судьбы на одном из контрольных пунктов Рязанского шоссе дежурил бывший директор Мысова лейтенант Гольцов. Он завернул машины, отобрал государственное добро, а что сделали с Красновым и Максимовым — неизвестно. После войны я их видел в своих новых домах в полном здравии. А вот мысовского кладовщика ночью на водохранилище нашли убитым. И концы в воду.

Мне еще хочется написать несколько слов о конюшне. Конечно, это не дворец, но некоторые дома для людей сделаны с меньшей заботой. Во-первых, конюшня представляет собой кирпичное строение длиной не меньше 60 метров. Конюшня рассчитана на двухрядовую стоянку лошадей, по 15 коней в ряд. Стойла были образцовыми, по бокам решетки из стальных прутьев, на полу деревянный настил сверху керамической плитки. В стену были вделаны кольца для привязи. Чистили пол исправно, опилки и сено подкидывали на пол, чтобы кони могли полежать и отдохнуть.
Нам, мальчишкам, никогда не хватало денег. Одна из забот была — достать их сколько-нибудь. Играли в пристенок или расшибалочку. В конечном результате могли на выигранные деньги купить конфет-подушечек или халвы. Прошел слух у ребят более старшего поколения, что внутри коней, установленных на коньке по краям конюшни, вложены по две золотых монеты не менее 5 рублей. Кони как бы стояли на задних ногах и блестели золотом. Но скоро кони с крыши пропали, а куда делось золото, так до сих пор никто и не знает.
За конюшней был пруд, когда-то может и хороший был, и гуси плавали. Был он огражден металлической сеткой, но так запущен, что на него смотреть было противно. Это была какая-то грязная жижа, заваленная мусором, железками, даже гуси не решались в нем плавать.
Вообще площадь около конюшни была вроде делового центра. Там собирали утром народ на работу. Висел буфер от вагона, первым приходил бригадир, бил палкой по буферу, который от этого звучал то ли как колокол, то ли как гонг. Шли рабочие, собирались около своих звеньевых, а потом расходились по своим рабочим местам.
Площадь освобождалась, и у детворы начиналась игра. Играли в разные игры. Могли в лапту сыграть, могли в футбол, если мячик найдется. Мячики иногда делали тряпочные. Но у Осипова Мишки был настоящий футбольный мяч с камерой внутри. Но покрышка часто рвалась, на мяч было страшно смотреть: заплата на заплате, — и мы играли в него от починки до починки.
Иногда играли в футбол в парке между учебным корпусом и белым домом, там была подходящая площадка. Там играли и в волейбол. Для сетки столбы были врыты, а вот воротами для футбола служили липы. Не важно, что поле было в два раза меньше и ворота не одинаковые, играли всерьез, кто как обут, кто в тапочках, кто босиком. Ноги сбивали здорово о корни деревьев. Но ничего, попрыгаешь-попрыгаешь на одной ноге, и опять, прихрамывая, догоняешь мяч.
Весь парк был в Мысове саженый, ему было не менее 150-200 лет. Такой он и сейчас. Кроме лип, росли там три лиственницы, пихты, дуб. Пихты росли на берегу от оползней. Клены, тополя тоже были сажены аллеями. А вот рябина, крушина росли как попало, и все окаймляла сирень. За тополями следили, подстригали, и, как всегда, створы тополей после того, как их подстригут, казались какими-то уродцами, так что на них жалко было смотреть. Но вот как начнут расти ветви новые, то за месяц тополь было не узнать, он весь густо зарастал крупными листьями. Он уже смотрелся красиво и после дождя издавал запах свежести.

Ребят в Мысове было немного, человек 30 разных возрастов. Я жил в 1932-36 г. в доме №17 около клуба и конюшни. Была у нас комната — примерно двадцать квадратных метров на пятерых. В общем, это была настоящая коммуналка, так как в соседней комнате жили Комаровы, а в третьей — Николаевы. Николаева Марфуша работала на скотном дворе, ходила в ботинках на деревянной подошве. Была всегда грязная, пахла навозом. У нее был сын Андрей 1924 года рождения и дочь Нинка, 1937 года. Беднее их никого не было. В нашем доме во второй половине второго этажа жили Кузнецовы, потом Ермилины. Дальше к магазину в маленьком домике у грузовых весов жили Шарловы: мать, отец, Шура и Федя, вечно сопливые ходили. В большом доме перед магазином жили Еремины Володя и Виктор.
В магазине на втором этаже жил Маркин Колька. Это была выдающаяся личность. Андрей Николаев был первым помоешником и доставалой, кстати, его звали Кривопалым, так как он задел пальцем за провод под током так, что его еле спасли, а палец остался кривым. Поэтому и звали его Андрей Кривопалый. Колька же Марков жил в нищете, без отца, с сестрой и матерью. Он, как и все, занимался одним: чем бы подкормиться. Он лучше других играл в пристенок, лучше всех в расшибалку, лучше всех лазил по деревьям за грачиными яйцами. Мы их ели жареными. Больше все убивал птиц, но я его за это не любил. Меня судьба свела с ним на долгие годы, пока он не умер. А вот Женька Комаров очень долго был моим лучшим другом, так как мы жили в одном доме №8 даже после войны. Мы дружили с одногодками или с теми, кто старше нас. Те же, кто был моложе, в нашу компанию не подходил.
Помню, еще три популярных игры были у нас. Одна из них — в ножички, когда все комбинации, проделанные с ножичком, заканчивались подскоком, и он втыкался в землю, то есть наставлялось лезвие на голову, а оттуда он, падая, втыкался в землю, значит, эта операция завершена благополучно, и так со многих точек тела: коленки, пальцы рук, плечи и т.д. Но у кого-то полностью операции не получится, ножик не воткнется вземлю, значит, ты должен получить наказание. Наказывали так: вгоняли в землю деревянный колышкек диаметром 5-6 мм, и каждый играющий рукояткой ножа вбивал его в землю. Колышек скрывался с поверхности земли (землю выбирали мягкую, на лужайке с травой). Вот тогда, кто всех хуже играл, должен был вытащить кол зубами. Вырезали в земле место для подбородка, носа. Когда проигравший вытаскивал колышек, то должен был встать с земли и бежать с колышком куда глаза глядят и где-нибудь в более замусоренном месте выплюнуть так, чтобы не нашли. А если найдут, повтор наказания. Конечно, убегающий старался намного опередить игравших.
А еще играли в чижики, в салочки на деревьях, в казаки-разбойники. А зимой — коньки, лыжи, санки. Коньки делали самодельные, деревянных которые привязывались веревками к валенку. Были коньки из бруса, в которых прожигались отверстия в носовой и задней части. Форму выдерживали как у настоящего конька, и даже высоту. Затем посредине торца конька прокладывался медный провод и закреплялся. На таких коньках катались примерно до 1935-36 гг., после начали доставать настоящие коньки, кто какие мог: гаги, норманн, английский спорт, снегурочки. Эти коньки привязывали к валенкам, откручивать же приходилось у печки, так как катались подолгу, и у валенок с коньками и веревками образовывался ледяной монолит, который надо было оттаивать. Катались на водохранилище, на горках, цеплялись за сани и за автомашины. На автомашины делались засады на подъеме около церкви. На повороте один-два очень ловких и сильных мальчишки закидывали длинные крюки за борт автомашины и если удачно прицеплялись, остальные брали борт на абордаж. Не все обходилось гладко — снимали шапки, ловили и т.д. Но машин было очень мало, хотя канал был построен, а телеги — это что пешком идти.
На лыжах же в основном катались с гор, трамплинов. Под трамплин ложились мальчишки, надо было, спускаясь с горы, перепрыгнуть через них, и чем их больше, тем лучше. Про еду забывали, а если кто недоеденный кусок черного хлеба вынесет, то тут же очередь неизвестно откуда взявшихся мальчишек. Конфетку-ледяшку, так хоть подержать минутку во рту.
Вообще-то в ту пору все мы, за исключением, может быть, 2-3 человек, жили впроголодь. В 1932 были карточки на продукты и на хлеб. Этим все сказано. Если утром чего-нибудь поешь, то на улицу с собой уже не вынесешь. Правда, у тех ребят, у кого матери работали телятницами, был иногда жмых. Самый лучший — жмых подсолнечный, да только был он жутко колючий. Кололась шелуха подсолнечника во рту. Жмых сосали и ели, передавать друг другу обсосанные кусочки жмыха не считалось зазорным.
С весны жизнь веселела: появлялись почки от липы, липовые семена. Липы были разные. Парки и склоны берегов были обсажены заботливо и со знанием дела. По берегам рос бурьян: бузина, черемуха, рябина, крушина и другой кустарник. Липы в основном были посажены в парке в виде аллей и были разных сортов. Были с крупными плодами, с мелкими, но целыми гроздьями. На эти липы нам трудно было залезть, потому что они были высокие и толстые. А на верхушках сплошь были грачиные гнезда. Грачей была тьма, не считая ворон и галок, а уж воробьи и другие мелкие пернатые селились под карнизом конюшен. Так мы ели всякие семена от липы: и крупные, чуть поменьше кедрового орешка, или мелкие.
В 1932 году, когда были карточки, магазин отоваривал их. В детский сад ходили со своим хлебом — 200 грамм в день. Хлеб клали в мешочки, которые были помечены, а нянечки отбирали эти мешочки. К обеду давали по 100 грамм, в полдник еще 100 грамм.
Когда мы жили на Лобне, мне запомнились два эпизода. Однажды соседка угостила меня бутербродом: она дала кусок черного хлеба, политый сверху манной кашей. И сейчас помню — вкусно! Как-то меня взяли в клуб кирпичного завода, и там я увидел люстры из трехгранных хрустальных стержней. Висели они по кругу. Внутри люстр были электрические лампочки. Так эти хрустальные стержни играли всеми цветами радуги, красота волшебная, больше никогда ничего подобного я не видел.
А в Хлебникове тоже был случай, который мне запомнился. Во дворе были качели, я качался на качелях и упал с них, хорошо, что упал на большую кучу коровьего навоза, еще жидковатого, а то бы разбился.

Но вернемся в Мысово. Сначала в Мысове не было внешнего забора, а росла густо акация, потом имение обнесли металлическим забором с воротами. У ворот начиналась тополиная аллея и шла почти до конюшни. На площади конюшни хранили летом лед, пилили долевые доски на козлах вручную, проводили случки коней и занимались спортом. Это было до заполнения водой канала.
Сначала организовали 3-й Котовский участок, управление которого было на месте существующей воинской части. И еще управление «Глубокая выемка» и 2-ой Котовский участок (Водники). Построили двух и трехэтажные дома, бревенчатый клуб. Из детсада нас водили туда на кукольный спектакль «Сказка о царе Салтане». Сейчас на этом месте дом Лихачевское шоссе, 29. Около новой Котовской школы был пруд, после заморозков каналуправление заливало на этом месте каток, а перед Новым годом там ставили большую елку. Вход был свободным на этот каток.
Перед пуском канала в управлении 3-го Котовского участка на террасе двухэтажного бревенчатого дома сооружен был действующий макет развязки канала и железной дороги с двумя мостами через реку Клязьму. Показывали часть канала: большой канальский мост, насыпь до второго моста через Клязьму, станцию Водники. По этому маршруту курсировали поезда, а по каналу — теплоходы. Периодически, ритмично. Словно по графику. И при этом издавались то гудки парохода, то сигналы поезда-электрички, хотя электрички тогда по Савеловской дороге не ходили.

К тому времени наша мысовская баня пришла в негодность, и мы ходили мыться по лугу через мостик на жердях с перилами с одной стороны на 2-ой Котовский участок. Эта баня и сейчас работает. На 2-ом и 3-ем участках сначала построили бараки для заключенных, клуб, баню, магазин, столовую. Было построено несколько двухэтажных домов для начальства, для вольнонаемных специалистов и расконвоированных ценных специалистов.
У нас в Мысове тоже поселили врача без руки (женщину), дали ей двухкомнатную квартиру и прислугу Соню. Фамилия врача была Зегерс. Соня-прислуга была из раскулаченных из Сибири. Она ходила вольно, а поскольку дома наши были рядом, она часто к нам приходила в гости, рассказывала, где они в огороде своем спрятали швейную машинку и где они закопали несколько золотых пятирублевок. Канал построили, и они уехали.
На тех местах, где строились 2-ой и 3-ий Котовские участки, леса не было, были поля. В Мысове для канала не срубили ни одного дерева. На отлогом берегу, где сейчас пляж ДМЗ, выкопали противотанковый ров, который пересек поле вплоть до дачи центральной от въезда в Белый дом. А в 1941 году спилили все деревья от рва до водохранилища на высоту 2 метра.
Когда строили канал, то требовался песок не только для стройки самого канала, но и для стройки домов. Песок обнаружили на лугу напротив конюшни. Туда ездили не менее 100 подвод с двумя рабочими без конвоя, и они возили песок целое лето. Луг изрыли основательно. Лошади с телегами скрывались внутри ямы полностью, там прокапывали лабиринты, чтобы лошади могли разъехаться. А уже после выработки на этом месте было очень интересно играть в прятки. И еще. Кто не знает, где были эти канавы, могли потом, когда разлилось водохранилище, легко утонуть. Мы, местные, когда хотя бы немного спадет вода, могли пешком дойти до другого берега. Короче, все мели знали.
Но однажды произошел смертельный случай. Один заключенный решил без разрешения сходить в мысовский магазин, купить кое-что и пол-литра водки. Был уже 1935 год. Охранник обраружил отсутствие заключенного и побежал за ним в магазин, но ему сказали, что он только что ушел. Охранник увидел заключенного примерно в 500 метрах, стал кричать: «Стой! Стреляю!», — а потом выстрелил один раз и убил заключенного, у него из кармана торчала бутылка. Он лежал в луже крови. Собрался народ, приехала повозка с лошадью. Заключенного положили в повозку и увезли. Я думаю, что нетрудно было купить пол-литра, так как было очень много расконвоированных, они всегда бы купили. Это просто охранник попался молодой и дисциплинированный.

Канал залили! Восхищение было необыкновенное, когда утром мы увидели, что все наши поля залиты водой и только кое-где у перемычки торчали кусты ольшаника (там был маленький лесок). Вода была чистая. А вечером, когда пошли в кино, вышли на берег «моря», то увидели что-то непонятное: то нырнет, то выплывет. Начались догадки, что бы это могло быть. Предположений было много, и одно другого страшнее, то ли зверь какой, то ли еще какое чудище. Утром выяснилось, что это было двухметровое бревно. Было как-то необычно, и мы подолгу смотрели на воду, на волны, которые были при северном или южном ветре. Нас, конечно, интересовало, будет ли ловиться рыба, большая или маленькая.
ДМЗ скоренько сделало на «скобе» (это где сейчас военкомат) купальню: тумбы и вышку 5 метров для ныряния. Ныряли вниз головой или солдатиком. Были раздевалки, а наверху подальше от берега «царево место» (туалет). Но самое главное — давали лодки напрокат взрослым. А когда началась зима, мы с нетерпением ждали, когда застынет эта огромная лужа. Как гостинец, для нас лед образовался к 10 ноября в тихую погоду и был гладок как зеркало. Сначала мы начали кидать у берега камни, чтобы убедиться, крепок ли лед. Потом начали пробовать лед на прочность, пробегая перешеек. Потом проломили его топором и убедились, что толщина льда не менее 4 сантиметров. Тогда вышли на лед. Где-то лед гнулся, где-то давал трещины, но был крепок. Тогда пошли за коньками, в это время на ботинках коньков почти не было, все на валенках и с веревками. Кататься мы уже умели здорово, хочешь на время, хочешь на скорость. Объездили все и всеми методами. Метод «парус» применялся, когда северный или восточный ветер. Тогда расстегивай полы пальто и мчись, куда дует ветер. Совершали «кругосветки», то есть объезд поселка Водники по льду, проходя под мостом через реку Клязьму, мост под шоссе через реку Клязьму, затем по каналу и домой. Но это не всегда удавалось: или снегом засыпало, или ледокол пройдет по каналу. Но нам хватало и водохранилища. Играли в хоккей, только клюшки мы делали сами. Находили корневище рябины или орешника, а то и березки, загнутое внизу, обтесывали топором, потом обматывали изоляционной лентой и гоняли так чурбачок или мячик.
Однажды мне наотмашь по зубам всыпал клюшкой Мишка Москва, так у нас звали Потапова Мишку, он жил на Гранитном. Он потом в люди вышел, выдавали призы имени Потапова. Однажды едем втроем: я, Петька Кочкуркин и еще кто-то по водохранилищу с Водников домой. Проезжаем купальню ДМЗ, я слева, другой правее, а Петька медленно и прямо провалился в прорубь по грудь, руки расставил в стороны. Сначала мы сиганули врассыпную. Но потом, поняв, что это прорубь, начали ползком подползать к нему. А он, не будь дурак, сам вылез и поехал кататься, а не домой. Он боялся, что его дома настегают, но мы его уговорили пойти домой.
А однажды мы чуть было не утонули в лодке. Лед сошел только по форватеру реки Клязьма. Все же течение реки Клязьмы при существовании водохранилища было заметным. Сначало таяло русло реки Клязьмы около бани (баня была самым крайним строением на берегу Мысово).
Нашли мы полузатопленную лодку, повернутую набок, поставили на киль на суше. Воды мало, нашлась консервная банка, откачали воду и аккуратно отнесли лодку в воду. Сначала мы не заметили, что она течет. Сели, последний оттолкнулся ногой от берега и сел на корму. Весел не было, а были дощечки от старой бочки. Мы бойко гребли ко льду, который был от нас метрах в 25. Вдруг видим, что вода начала затоплять наш корабль. Двое стали черпать воду, а третий грести к берегу. Прошло три минуты, и наше судно начало тонуть. На улице было тепло, мы все ухнули в воду, один начал держаться за лодку, а я и другой интенсивно поплыли к берегу. Отжали одежду, попрыгали и опять побежали не домой, а куда-то искать новых приключений.
А приключения были и со смертельным исходом. Однажды трое рыбаков с Гранитного пошли ловить рыбу с ночевкой. Берег в том месте был крутой, со временем береговые посадки подмыло, и он стал голый, песчаный. Друзья стали готовить себе ночлег. Вырыли пещеру, а ночью поплавков все равно не видно, они решили встать утром пораньше. Залезли в пещеру втроем. Лежать на ватниках тепло, но песок сухой, и ему нет преграды. Он стал осыпаться целыми комьями. Ребята поняли: надо выползать поскорее. Двое успели выскочить, так как они были ближе к выходу, а третий был в конце пещеры, и его засыпало полностью. Попробовали сами откапывать, но очень медленно продвигалось дело. Побежали домой, стали звать на помощь. Прибежали взрослые с настоящими лопатами, но человека спасти не удалось. Вот так кончилась рыбалка с ночевкой. Пещер там уже больше не копали.

Были у нас в Мысове и знаменитости. Левую часть пристройки конюшни занимала многодетная семья Осиповых. Мать Федора, муж Иван. Федора не работала, так как было у нее семеро детей, ее правительство наградило орденом «Мать-героиня». Все Мысово сбежалось поздравить и посмотреть на орден, а еще больше — что к ордену дали. Федора была крупная женщина, а дядя Ваня (так мы его звали) был «мужичок с ноготок». Ну и дети пошли разные: и помельче, и покрупнее. Дядя Ваня числился конюхом, а еще он поставлен был возить хлеб и иногда другие продукты. Специальной повозки не было, была просто фанерная будка, верх изогнутый, чтобы вода стекала. Был и козырек впереди будки, под который прятался дядя Ваня в дождик или когда завьюжит зимой.
Хлеб возили из Лианозова из соцгорода, так как соцгород и хлебозавод принадлежали территории Краснополянского района. Хлеб приезжал к магазинчику точно, как часы, иногда с небольшим опозданием. Особенно запомнился подвоз хлеба в годы войны. Хлеб получали по карточкам, но привозного хлеба на всех не хватало, поэтому у магазина собирались люди, которым хотелось есть. Народ у магазина был наш, мысовский, потому что хлебные карточки были прикреплены к этому магазину и уже ни в каком другом магазине даже по карточкам хлеб нельзя было получить. Нашей задачей было точно рассчитать и захватить носилки, на которых носили хлеб. Носилки были в магазине, нужно было найти напарника и завладеть ими. Хлеб грузил и считал буханки дядя Ваня, а когда сам не мог считать, то у него был доверенный. Наше дело было только носить, а не выяснять, почему не дядя Ваня отсчитывает буханки. У нас тогда в голове не возникал такой вопрос. Это только потом, когда дядя Ваня не мог выговорить «мама», мы поняли, что это он выпил «для сугрева».  Зима, мороз, пурга — тулуп, валенки, солома не согревают тощее тело, приходилось принимать горячительные средства. На хлебозаводе они были всегда, но все всегда давали. Пойло называлось брагой: две кружки — и хорошо, так что лошадь иногда сама без понукания подходила к магазину. Хочу заметить, что была война, голод, и ни разу почти бесхозную кибитку с хлебом никто не ограбил.
Хлеб был тяжелый как кирпич, навялят его на носилки в три слоя, идешь, аж руки дрожат, где уж там отщипнуть отстающую корочку. Но зато после того, как весь хлеб окажется в магазине, нам, носильщикам, по карточкам и не более давали хлеб без очереди. Да и в желудке уже что-то было, значит, ущипнуть корочку все-таки удавалось.

Вспомнились дни 1934 года, когда мы вечером смотрели в окно на улицу, и почти ничего не видно было, только вдруг по небу пролетело что-то тихо-тихо, примерно в 500 метрах от нас. Это были круглые воздушные шары, с синими и красными огнями. Стало как-то страшновато, тем более, что весь день только и разговоров было, что о сливочном масле, в которое сыплют толченое стекло, а в муку льют керосин. Как раз в это время объявили о таинственном убийстве в Ленинграде врагами народа Кирова С.М., и нашелся какой-то Николаев-гад. А среди нас был Николаев, так мы его стали остерегаться.
Прошло несколько лет, и новые разговоры. Аресты производились прямо в кино, увезли на машине Петрова, Ледовского и еще кого-то, я забыл. Они работали с моим отцом столярами. Отца-то к этому времени у меня не было. Ледовский после заключения вернулся в 1953 году. Жена его уже умерла, двух сыновей убили на войне. Остались три дочки, они и приютили отца.
То, что Долгопрудный разорил Мысово и забыл, что такое имение было, говорит такой фактор: в «Книге памяти» не указаны мысовские погибшие на войне. Не вернулись с войны: Мартыновы — 2 человека, Ледовские — 2 человека, Петров, Агарков, Еремин. Неудивительно, что когда ликвидировали Дом агронома, то забыли про воинов, там живших.

Когда закончили строить канал, то это событие торжественно отметили. Был выходной день. Даже для Мысова каналстрой выделил одну автомашину с кузовом. Борта машины были обтянуты красной тканью с лозунгами «Слава Сталину!», «Да здравствует СССР!» А на переднем транспаранте, который был прибит к кузову: «Слава труженикам канала, они заслужили свободу!»
Я попал во второй рейс, так как народу в Мысове оказалось больше, чем на одну машину. Я сел на лавочку в кузове, вокруг меня были мои товарищи. Это был первый в жизни автомобиль, на который я сел, и мы поехали. Поехали мимо магазина, потом на переезд через железную дорогу, которая стала совсем другой: переезд был со шлагбаумом, все покрашено, посажены цветы, и по всем четырем углам переезда установлены флагштоки с голубыми флагами. Затем поехали по деревне Щапово, спустились вниз, переехали реку Мерянку с бурным течением, потом по Дмитровскому шоссе повернули в сторону Дмитрова на насыпь и выехали на Сталинский мост. А кругом и вдоль и поперек вода, словно море. Мост высокий, а под ним огромный теплоход, название которого я не разобрал. Доехали до Красной горки и повернули обратно. Было ощущение большой новизны, чего-то нового, никогда раньше невиданного.
Сейчас Сталинский мост не существует, а построили новый, еще более грандиозный (имеется ввиду мост Дмитровского шоссе — прим. Мартынова С.А.).
На мое поколение выпала доля уже в детстве познавать новые ошеломляющие явления. В 1938 году мы начали осваивать радио. Еще чуть раньше мне удалось проехать на раме двухколесного велосипеда. Коньки на ботинках освоили только в 1941 году, когда все начальство на машинах удрало занимать восточные города. Нам кто-то высыпал из мешков ботинки с коньками и сказали: берите бесплатно. Я взял 41-ый размер, который и сейчас есть.
Примечание от жены автора: Совсем недавно, в декабре 2002 года, мне понадобилась коробка для кошки. Я вытряхнула из нее эти коньки-гаги на ботинках, уже потрепанные, с дырками и отнесла на помойку. Удивительно, но их тут же кто-то подобрал!

Оружие

С самого детства, как только мы научились резать ножом, творили мы кто что мог. Кто делал самоходный трактор — это катушка от ниток с одного конца зазубренная, с другой налажен слой мыла, парафина, и скреплено резинкой с одной стороны и палочкой между двумя гвоздями катушки. Мыло и палочки связаны резинкой, которая проходит через катушку. Завинчиваешь палочку, резинка свертывается, а потом, когда ее отпустить, то катушка (трактор) начинает двигаться. Конечно, это интересно 3-5 летним, и когда сделаешь сам.
Наганы делали из деревянной доски, к которой прикрепляли ствол из бузины. Из бузины предварительно выдавливали середину (она мягкая). А потом делали шомпол с фиксатором. Внутрь трубки вкладывалась пуля (из краснотала). Боек начинал подниматься, срывался с запора и стержнем выбивал пулю.
Игрушек делали много, все не описать: вертолеты, фонарики, сабли, кинжалы, ружья, мечи, щиты, луки и самострелы, и горячее оружие-самоделки.
Самоделка — это не наган, но убить из него можно. Это что старого типа пистолет. Заряжается серой от спичек, вкладывается дробь, пуля, закупоривается ватой, пыжом и поджигается. Бывало, обжигал лицо, кто стрелял, а бывало, рвало подкинутую кепку или шапку. Высшей доморощенной игрушкой был настольный бильярд со стальными шариками-подшипниками.
Занимались и музыкой. Играли на стручках от акаций, делали дудочки с прорезом вдоль и с отверстиями. Использовался коробок от спичек, как ударно-ритмичный инструмент и расческа с наложенной на нее папиросной бумагой. Свист — это уже искусство.

Жажда накопительства

Кто больше всех что-либо набирает, тот ходит в героях. А герои везде: кто верх горки первый займет, тот и герой. Кто прыгнет дальше, выше, тот тоже герой. Так что героизм можно было проявлять очень во многих видах соревнований. Накопительство — словно банный лист, от которого никак не отделаешься, в общем, как болезнь. Приходит пора, и как сговорились все, начинают собирать перышки (от ручки, которыми пишут). Начинается настоящий ажиотаж, это игра, кто сколько выиграет. Кто умнее всех, у того и перышек больше, а это опять герой по перышкам. Я не знаю, сколько сот перышек у меня было, но я в отстающих не ходил. Какие же были в то время перышки: «рондо», «86», «гусек», «Союз», «пионер» и т.д.
Многие наши собирательства и поиски по помойкам сводились к одной цели: найти тот материал, которые принимают извозчики на телеге по прозвищу «Уди-уди». Каждый старался у него что-то приобрести, а так много было того, что нам хотелось. Я копил свинец, бутылки, галоши, старые тряпки. Взамен получая пугачи настоящие, тетрадки, «уди-уди» (резиновые надуваемые чертики, которые, когда из них воздух спускается, издавали звуки «уди-уди»). А еще покупали мячики на резиночках, очки разноцветные, трещотки из керамики, перья, ластики и конфеты леденцовые на палочках — петушки и рыбки.
Я лично, ни с кем не соревнуясь, коллекционировал железнодорожные билеты. Во-первых, они мне нравились, с другой стороны,  я их использовал или хотел использовать для поездок. Еще я очень увлекался, как и многие другие,  сбором фантиков от конфет. На фантики мы играли, кто у кого выиграет. Собирал же я фантики на улице, на железной дороге и т.д. И, конечно, знал много сортов конфет по названиям, а не по вкусу.
Одно время мы, ребята, занялись коллекционированием рыболовных крючков. А где их взять? Мы отработали целую систему и тактику, как утащить коробку с крючками у приехавших на Клязьму рыболовов. Это же артистизм! Сначала влезть в полную доверенность, а потом незаметно умыкнуть коробку. Один раз попался, убегал, но рыбак догнал, отвел в контору, вызвали родителей и, как положено, наказали.

Как жилось нам в Мысово

Жилых домов было 14. Как правило, это коммунальные квартиры, только в трех домах жило по одной семье. Жителей всего было не больше 150 человек. Все — приезжие откуда-то. В основном, дети были без отцов. Женщины почти все числились чернорабочими, работали в основном на полях, были и животноводы, повара, истопники. Преподавательский состав, в основном, приезжий. Курсантов учили растениеводству, ягодоводству, садоводству, пчеловодству, кролиководству. Ученые Дома агронома вывели сорт клубники, который назывался «Мысовка».
Жили, насколько помню, голодно. Белый хлеб покупали только с получки. Жмых брали в конюшне и поедали на улице, как конфеты. Вместо масла с хлебом ели маргарин или маргусалин. Каждая семья в Мысове имела огород под овощи. Выделялось несколько соток земли под посадку картошки. У каждой семьи был сарай, где хранилось топливо: дрова, уголь, торф. Большинство жителей держали кур, кроликов, свиней. Весной покупали поросенка на рынке в Дмитрове, а осенью свинью резали. Немного ели свежее мясо, а в основном солили в бочке и клали в подпол с гнетом. Держать скотину, огород было непросто, все это требовало большой работы. Я рвал траву кроликам, чистил клетки. Были кролики пуховые, из их пуха вязали шапки, беретки, шапки с длинными ушами, косынки. Были и шкуровые кролики, из их шкурок тоже делали шапки.
К 1939 году жизнь стала немного получше, полегче. Брат нашел работу на заводе, сестра пошла учиться в ПТУ. Брату сшили хороший костюм бостоновый. Но чтобы купить ткань, надо было ночь отстоять в очереди в Марьинском «Мосторге», а уже потом найти портного, который сшил бы этот костюм.
С поросятами тоже было непросто. Корма (отруби, жмых), доставались трудно. Ездили на ночь очередь занимать или рано утром с первым поездом, давали в руки по 8 кг, вставали в очередь еще раз, потому что хлебом кормить было дорого, денег на это не было. Летом рвали лебеду, крапиву и т.д.
Территория Дома Агронома с каждым годом начала сужаться. Раньше мы на ночевку коней водили к аэродрому, но вот там стали делать два эллинга, и мы стали пасти коней там, где теперь Спортивная улица.
На углу ул. Лаврентьева поставили высоченную металлическую вышку причала дирижаблей. Справа по Лихачевскому шоссе все отошло к гранитному заводу. Оставался участок вдоль по Лихачевскому шоссе до середины улицы Лаврентьева и по прямой до воинской части. Фактически два фруктовых сада. Один — вдоль Лихачевского шоссе от ул.  Парковая до пр. Пацаева, другой — от ул. Парковая вдоль забора воинской части до пр. Пацаева. Это новый сад, в нем высадили молодые яблони и между ними были грядки клубники. На сады стали делать настоящие набеги. Урон был большой. Налеты старались делать массированными. И один сторож ничего не мог сделать. Построили высокий деревянный забор, но он мало помог.
Во время войны с 1941 года до примерно 1946 года сады охраняла милиция из Москвы. Привлекали к охране ягод даже нас, подросших ребят. В первую ночь налета фашистских самолетов на Москву я и двое моих друзей были на самом высоком месте второго сада, там и шалаш был. Ночь была темная, и вдруг брызнули прожекторы синими лучами и начали блуждать по небу. Наконец-то три прожектора нашли один фашистский самолет, потом другой. Стали бухать дальнобойные орудия, так как самолеты были высоко и смотрелись не больше спичечного коробка. Бухали так сильно, как будто от твоих внутренностей что-то отрывается. Зенитки стояли впереди нас на расстоянии примерно 500 метров, на пр. Пацаева, ближе к перекрестку с Дирижабельной улицей.
Старый сад застроили домами после того, как застроили Долгопрудный до Лихачева. Последний сад на углу Парковой и воинской части подвергся экзекуции совсем недавно, деревья (яблони) гибли под ножом бульдозера  вместе с корнями. Все срезали за один день, сада нет, вместо него возник гаражный кооператив. Жемчужину г. Долгопрудного — Мысово, — превратили в свалку железных коробок.
Что же осталось? Ничего, даже упоминания о Мысове, хотя на землях имения и построили поселок Дирижаблестрой, поселок МКК и поселок Водники.

Памятник Герою СССР Кретову

В центральном парке Мысово, среди многовековых лип и лиственниц, на высоком берегу Клязьминского водохранилища был поставлен памятник Герою Советского Союза, танкисту Николаю Федоровичу Кретову. Сейчас, вспоминая про Кретова Н.Ф., одни говорят, что установлен в парке только памятник, другие — что он тут похоронен. Одни говорят, что Кретов был агрономом, другие — что он преподавал в Котовской школе механизации. И те, и другие — не правы.
Кретов Н.Ф. никогда не был агрономом, но к сельскому хозяйству имел непосредственное отношение. Он не жил в Мысове. До войны был главным инженером Московского областного сельскохозяйственного земельного управления, к которому и принадлежал Дом Агронома в Мысове. Кретов никогда не преподавал в Котовской школе механизации. До войны такой школы не было. С первых дней войны он был призван в армию и воевал на западном фронте, защищая и освобождая московскую землю.

Я пишу воспоминания о Кретове по рассказам о нем его жены, Натальи Петровны, с которой я был лично знаком с 1941-го по 1943-й годы. Кретова Н.П. со своими двумя дочками Асей и Лерой и матерью приехала в Мысово в 1941-м году, в июле, так как Москву стали интенсивно бомбить немецкие самолеты.
Жили Кретовы в однокомнатной квартире в одноэтажном кирпичном доме. В Мысове в войну казалось, было безопаснее, чем в Москве, да и прожить было легче. Поля еще не все были застроены, было где сажать капусту, картошку, огурцы и помидоры. Имелось 2 фруктово-ягодных сада, где было много всего, годного для питания. Кретовы были мало приспособлены к жизни в Мысово, где не было городских удобств. Туалет на улице общий, бани нет, отопление печное, а дров мало. Мысовский магазин кроме самого Мысово обслуживал деревню Щапово, село Котово, поселок Глубокая выемка. Отоваривались по карточкам только хлебом. Остальные предусмотренные продукты, даже в мизерных количествах, не отоваривались.
Кретова летом по утрам, когда на берегу водохранилища никого не было, купалась. Мы невольно там встречались и здоровались. Ей в 1943-м году было около 24 лет, мне 16. Мы и раньше знали друг друга, так как я иногда колол им дрова. Дрова давали сукастые, без колуна и клиньев не расколоть.
Как то в 1943-м году она попросила меня покатать её с дочками на лодке. Выбрали тихий день, и я повез их вдоль высокого мысовского берега, мимо парка и бывших помещичьих строений к перемычке. Когда я греб веслами, она мне рассказывала о своем погибшем муже, Герое Советского Союза. Я пишу воспоминания, основанные на её рассказе и прочитанных газетных публикациях.

Кретов Николай Федорович родился в 1909 году в городе Таганроге в семье рабочего. Детство проходило в лихие годы гражданской войны и интервенции. В мае 1918 года город Таганрог был оккупирован германскими войсками, затем захвачен белогвардейцами. 1-я конная армия в 1920-м году освободила город и установилась Советская власть.
Кретову Коле было тогда уже 11 лет. В детстве ему приходилось учиться урывками. В 1925 году, в 16 лет он устроился работать на Таганрогский металлургический завод. При заводе открыли рабфак, и он стал там учиться. Учился хорошо. В 18 лет вступил в  коммунистическую партию и был активным её членом.
В 1930-м году его среди 25-и тысячников партия направила на подъем сельского хозяйства. Сначала его назначили председателем колхоза, а затем директором МТС района.
У него всегда была мечта учиться, и он добивается, чтобы его послали учиться в сельскохозяйственный институт. Он стал учиться на факультете механизации сельского хозяйства. Учился хорошо, институт окончил с отличием и его назначили главным инженером Московского областного управления сельского хозяйства. В институте он познакомился со студенткой этого же института и факультета Наташей. Он был старше её на 8 лет, но выглядел молодо и был одного с ней роста.

В апреле 1941-го года его призвали в армию на переподготовку для освоения танка Т-34. Трактора он знал хорошо и даже написал учебник по тракторам для ремесленных училищ. Жена помогала ему. Когда в июне 41-го года началась война, Кретова с первых дней призвали в армию и направили в танковые войска на западное направление. Танковый экипаж Кретова считался одним из лучших. Про него писали в войсковой газете и прозвали «летучим танкистом».
За короткий период войны танковый экипаж Кретова уничтожил 18 немецких танков, 6 минометов и много пехоты. У Кретова было звание младшего лейтенанта. За мужество и успешные военные действия 12 апреля 1942 года постановлением правительства СССР Кретову присвоено звание Героя Советского Союза и повышение очередного воинского звания до капитана.
Наталья Петровна сказала мне, что её муж 22 августа около города Козельска получил множественные ранения от случайно разорвавшейся рядом немецкой мины. На самолете Кретова доставили в госпиталь в город Подольск. Врачи делали все возможное, чтобы спасти героя, но не смогли, и он умер 7 сентября 1942-го года.
Наталья Петровна ездила в госпиталь к мужу, а когда он умер, то её вызывали в Москву и спрашивали, где и как его похоронить. Она решила его кремировать. После кремации ей отдали урну с прахом. Руководство Мысовского Дома Агрономов решило поставить Кретову памятник.
Выбрали самое красивое место в парке, из кирпичей выложили памятник в виде пирамидки, отштукатурили снаружи и в сделанную вверху памятника нишу вложили металлическую урну в виде кубка. Нишу заложили толстым стеклом.
Памятник поставили лицевой стороной на север. На памятнике закрепили гранитную плиту с указанием, что он установлен Герою Советского Союза Кретову Николаю Федоровичу. Около памятника слева и справа сделали две клумбы, посадили живые цветы и всегда ухаживали за ними.
Тропинка к памятнику-могиле идет от главной аллеи парка с севера. Когда идешь по аллее парка, то виден памятник и к нему всегда подходили учащиеся в Доме Агронома.

С 1941-го года Кретова Н.П. работала в Доме Агронома в конторе и общалась с нашей семьей. Моя сестра стирала им постельное белье. За эту помощь Наталья Петровна подарила мне пиджак от свадебного костюма мужа. Мне он был немного великоват, он был 48-го размера, а я носил 46-й, но это не мешало мне ездить в нем учиться в техникум. Я к тому времени ушел с работы на канале и поступил в Машиностроительный техникум в Москве в 1943-м году. Этот пиджак однажды спас меня от несчастья. Я неудачно на ходу прыгнул на подножку трамвая и, соскользнув, зацепился карманом пиджака за край ступеньки. Карман выдержал нагрузку и не дал затянуть меня за трамвай.
Н.П. Кретову после 43-го года я больше не видел. В дальнейшем первый памятник заменили новым, гранитным, который сейчас и стоит (7 августа 2006 года останки героя были перезахоронены на Центральном городском кладбище — прим. Мартынова С.А.). Урны нет, куда она делась, я не знаю (урна находилась на глубине 70 см прямо перед постаментом — прим. Мартынова С.А.).

P.S. В 2006 году по инициативе совета ветеранов г. Долгопрудного памятник Кретову в Мысовском парке демонтировали и поставили новый на Долгопрудненском кладбище. При установке памятника присутствовала дочь Кретова Ася.

Аргунов Евгений Иванович
2007 год

Тук-тук-тук, кто, кто в теремочке живет?

Усадьба Мысово – один из старинных заповедных уголков города Долгопрудного. Она находится в том месте, где когда-то река Клязьма огибала высокий берег, мыс – отсюда и пошло название. Сейчас это самый конец Лихачевского шоссе, берег Клязьминского водохранилища между МКК и Котово. Мысово был посвящен ряд предыдущих публикаций нашей газеты. Напомним, что последними владельцами усадьбы перед революцией были фабриканты Кузнецовы, известные по всей России своим фарфоровым производством, а в советское время здесь располагалась школа агрономов и механизаторов.

Усадьба Мысово после революции до 1966 года: сельскохозяйственная школа.

После революции усадебный парк стал общедоступным местом отдыха, которое пользовалось большой популярностью у москвичей и жителей близлежащих населенных пунктов Подмосковья. На базе приусадебного хозяйства был создан «Дом агронома» — школа повышения квалификации сельскохозяйственных работников. Усадебные земли использовались для ведения опытного хозяйства в «школе агронома»: здесь были и яблоневые сады, и клубничные поля, и посадки ягодных кустарников. Часть усадебных построек занимали жилые помещения.

В результате открытия канала Москва-Волга земли имения были частично затоплены водами Клязьминского водохранилища – как приусадебные сады-огороды, так и часть хозяйственных построек.  Со временем ветшали и разрушались незатопленные домики, застраивались уцелевшие от воды сельскохозяйственные угодья.

До наших дней сохранились часть красивого мысовского парка и несколько построек. Три из них включены в перечень объектов исторического и культурного значения Московской области, являющихся национальным достоянием. Это главный дом усадьбы Кузнецовых (так называемый «Дом с башней» или «Белый дом»), конный двор (от которого фактически остались только стены) и «дом-теремок», один из шести домов-срубов, построенных «без единого гвоздя» еще до революции и предназначенных владельцами усадьбы для сдачи внаем.

В газете «Долгопрудненские страницы» (№ 23 от 29.08.2009) была опубликована статья Ирины Урдиной «Дом Агронома», которая подробно рассказывала о буднях мысовской сельхозшколы. В частности, там говорилось: «…О ликвидации Московского учебного комбината у всех, кто долгие годы здесь жил и работал, остались грустные воспоминания. В 1966 году их спешно выселили, заранее никого не предупредили, и возможность забрать оставшееся имущество не предоставили. Деревянный дом бывшей усадьбы Кузнецовых, в котором находился учебный корпус комбината, обнесли высоким забором с колючей проволокой  и на долгие годы закрыли для посещения».

В результате этой стремительной рокировки «Белый дом с башней» получил нового хозяина – Московский камнеобрабатывающий комбинат, который приспособил постройку под профилакторий. Мысовская конюшня осталась на территории, полустихийно застроенной гаражами работников того же МКК. А «дом-теремок» на долгие годы скрылся от любопытных глаз за высоким забором.

Почему «школа агронома» была ликвидирована столь поспешно, практически вышвырнута на улицу? Кто стал новым хозяином «дома-теремка», обнес его забором, закрыл от взора простых граждан объект исторического и культурного наследия? Достоверных данных об этом найти не удалось, тем не менее кое-какие сведения имеются. Попробуем их обобщить.

Сарафанное радио – о новых обитателях «теремка»

Дом-теремок прекрасно сохранился до сих пор, в этом видна заботливая рука анонимного хозяина. А о самом хозяине жителям Долгопрудного практически ничего не известно. На глухом заборе, на воротах нет никаких сведений о том, что за организация взяла под свое крыло памятник истории и архитектуры.

Со временем дом-теремок сменил свое «народное» название: вместо «Дома агронома» долгопрудненцы стали величать его «школой разведчиков». Видимо, небезосновательно – какие-то слухи о новых обитателях сельскохозяйственной школы в народе все же ходили.

Некоторые жители Долгопрудного вспоминают, что в «застойные» годы в ворота дома входили разные люди, в том числе такие, которых в наше время из политкорректных соображений именуют «афроамериканцами», «афроевропейцами» — в общем, люди с темным цветом кожи и курчавыми волосами. Их почему-то называли  «кубинцами».

Принимая во внимание эти сведения, можно предположить, что по несчастливой для долгопрудненцев случайности Дом агронома попал в поле зрения Службы внешней разведки и его здание в 1960-е годы было переоборудовано в качестве учебного корпуса Школы КГБ при Совмине СССР. Именно так это учебное заведение называлось с 1948 по 1968 годы, после чего было переименовано в Краснознаменный институт КГБ. После реформ начала 1990-х годов институт был в последний раз преобразован в так называемую Академию внешней разведки (АВР), подведомственную Службе внешней разведки России (СВР).

Данное предположение косвенно подтверждает тот факт, что крупнейший из ряда объектов, которыми владеет АВР, замаскированный под «пионерский лагерь» и называемый «Лесной школой», располагается не так далеко от Долгопрудного – на Челобитьевском шоссе, в районе метро Алтуфьево.

По неофициальным и непроверенным данным дом-теремок числится за войсковой частью 61643. Мы решили разузнать об этом побольше и провели поиск в Интернете.

Войсковая часть 61643 – «школа разведчиков»

Войсковая часть 61643 имеет несколько объектов в разных точках Московской области. Номер данной части упомянут в официальном описании границ поселений Балашиха и Железнодорожный: «от точки 402 граница проходит на северо-восток по границе профилактория в/ч № 61643, далее по западной (четной) стороне улицы Институтская микрорайона Салтыковка города Балашихи Балашихинского района Московской области до Носовихинского шоссе».

Есть у этой части объект и на территории Долгопрудного. Например, общество с ограниченной ответственностью «Оргстройизыскания» проводило инженерно-геологические изыскания для разработки рабочего проекта «Реконструкция объекта 628 Комбинат «Гай»» по адресу: Московская область, город Долгопрудный, в/ч 61643.

Объявлениями о тендерах на поставки и услуги, проводимых войсковой частью 61643, пестрит Интернет.  В результате, для этой войсковой части был обустроен тир, закуплено кошерное мясо, минеральная вода — в больших количествах, — и… бильярдный стол.

В войсковой части 61634 в период 1980-90-х годов преподавались иностранные языки, читались секретные лекции. В списке источников диссертации на соискание ученой степени доктора юридических наук Алексей Алексеевич Погодин упоминает о собственных трудах, созданных в недрах интересующего нас объекта: секретные лекции, сборники ситуационных задач, схем и т.п.

Кстати, Алексей Алексеевич Погодин – личность довольно известная. Он окончил Высшие курсы КГБ, аспирантуру при Высшей школе КГБ, Академию государственной службы при президенте РФ, кандидат юридических наук. Служил в контрразведке, работал в Никарагуа, Алжире, Йемене, Афганистане. Работал в руководстве ОАО «Северсталь», ОАО «Металлургический коммерческий банк», ОАО «Ульяновский автомобильный завод» (газета «Карьера», № 9, сентябрь 2001 года, статья А. Трушина и Е. Кулефеевой «На законных основаниях»).

В конце концов, нашлось и неоспоримое доказательство того, что войсковая часть 61643 действительно относится к внешней разведке – официальное Письмо Управления городского заказа Правительства Москвы «О льготах по оплате коммунальных услуг для кадровых сотрудников внешней разведки» (5 апреля 1999 г.): «В связи с тем, что согласно Федеральному закону «О внешней разведке» сведения о принадлежности конкретных лиц к кадровому составу органов внешней разведки (включая военнослужащих, уволенных с военной службы) отнесены к государственной тайне, поручается принимать справки для предоставления льгот по оплате жилищно-коммунальных услуг военнослужащим, проходящим военную службу по контракту, и гражданам, уволенным с военной службы, выданные войсковыми частями … 61643, без указания ведомственной принадлежности».

История и культура за колючей проволокой

Законом предусмотрено, что областные органы охраны объектов культурного наследия должны осуществлять контроль в области сохранения, использования, популяризации и государственной охраны объектов. Любые работы на объектах культурного наследия — землеустроительные, земляные, строительные, хозяйственные, — должны быть согласованы с областными объектами охраны. На огороженной территории мысовского домика время от времени весело стучат топоры и звенят пилы, по соседству с «теремком» возводятся какие-то здания. Кто и с кем согласовывал это строительство? Вопрос риторический.

Статья 44 Конституции РФ гарантирует каждому гражданину России право на доступ к культурным ценностям.  Но попробуйте-ка осуществить это право на практике! Дом-теремок мысовской усадьбы, объект культурного и исторического наследия, находится во владении некоей организации, которая напрочь закрыла доступ к нему для простых людей.

О том, что «дом-теремок» имеет историческую и культурную ценность, не сообщает ни информационный щит, ни памятная доска, ни какой-либо иной указатель, который, в соответствии с законодательством, должен быть здесь размещен. Впрочем, может быть, такая информация и есть на стенах самого «теремка», но подойти к нему мешает высокий забор с колючей проволокой. Это не просто проволока, а так называемый «спиральный барьер безопасности» из проволоки, обвитой колючей лентой, — такое ограждение способно нанести серьёзные раны человеку, вплоть до несовместимых с жизнью.

Конечно, не стоит даже пробовать сигать через такой забор. Но  и легально попасть на огороженную забором территорию у простых граждан возможности нет. Попытайтесь позвонить в звонок, расположенный на калитке и попросить осмотреть интересный исторический домик – услышите поток брани и пожелание поскорее убираться восвояси.
Тук-тук-тук, кто, кто в теремочке живет?

Вера Павельцева

Дом Агронома

Дом АгрономаНа высоком берегу Клязьминского водохранилища, где до строительства Канала имени Москвы река Клязьма огибала мыс, разместилось имение бывших владельцев, фарфоровых фабрикантов Кузнецовых — Мысово. С 1937 по 1965 года здесь готовили квалифицированных кадров — работников сельского хозяйства.  За много лет своего существования учебно-производственное учреждение поменяло несколько наименований. Но назначение оставалось прежним. Председатели колхозов и агрономы, механизаторы и счетные работники, зоотехники и пчеловоды съезжались сюда со всей Московской области для повышения квалификации. А название «Дом Агронома», в котором сельскохозяйственные специалисты получали знания и практический опыт, сохранилось в памяти жителей Долгопрудного до наших дней.

В Доме с башней или  Белом доме, как по привычке называют его старожилы Долгопрудного за  белый цвет окрашивания, располагался административный корпус с  агрохимической лабораторией и библиотекой. В библиотеке была собрана большая коллекция не только учебной, но и художественной литературы. А в хорошо оборудованной по тем временам  лаборатории проводились исследования удобрений и анализ почвы для колхозов Московской области.

Здесь же, рядом с административным и учебным корпусами начинались производственные сад, поля и огороды Дома Агронома, где проводилось практическое  обучение учащихся. Сельскохозяйственные специалисты занимались изучением землемерных приборов и землемерием. Выращивали в теплицах и на открытой местности овощные культуры и многолетние травы. Проводились занятия по обрезке сада и ягодника.

По состоянию на 1950 год на коллекционных участках выращивались виды, разновидности и сорта:

  • — овощных культур — 180
  • — картофеля — 20
  • — зерновых и зернобобовых — 59
  • — технических культур — 14
  • — трав — 35
  • — ягодных культур — 37
  • — цветов — 70

Примечательно, что опытные и коллекционные участки почти не охранялись. А местные жители, наряду с учащимися привлекались к сбору всегда богатого урожая. За труд, руководство Дома Агронома расплачивалось с населением собранными овощами, фруктами и ягодами. Иногда молоком с собственного коровника.

Была в хозяйстве и своя свиноферма. Здесь обучались животноводству. Занятия по анатомии животных проводились в учебном корпусе. На просторной пасеке учащиеся разводили пчел и собирали мед, а в мастерских занимались механизацией.

Наведывался в  Дом Агронома и Никита Сергеевич Хрущев. Специально для него здесь выращивали новую культуру-кукурузу.  

Но особое место в Московском областном Доме Агронома занимает Попов Василий Михайлович, трудовая деятельности  которого тесно перекликается с  его историей.

Свою работу в Московской областной школе Плодоовощеводства,  он начинает  в ноябре 1937 году с должности преподавателя и Заведующего учебной частью.

В сентябре 1940 — го на базе школы организуется  Московский областной Дом Агронома.

Перед самой Великой Отечественной войной, в мае 1941-го Василий Михайлович призывается в Рабоче — Крестьянскую Красную Армию  и до декабря 1945 года служит в её рядах. За участие в Великой Отечественной войне Василий Михайлович был награжден тремя Орденами Отечественной войны I степени, Орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина».

В марте 1946 года Василий Михайлович возвращается к работе в родной Дом Агронома в качестве Заведующего учебной частью, а затем утверждается Заместителем директора.

В январе 1951- го он становится Директором Московского областного Дома Агронома.

Василий Михайлович обладал великолепной памятью. Перед началом каждого учебного года организовывались конференции, где Попов выступал с докладами. Во время своих выступлений он никогда не пользовался вспомогательным текстом, чем заслуживал уважение благодарных слушателей.

В июле 1956 года Московский областной Дом Агронома переименуется в Краснополянскую сельскохозяйственную школу.

А в ноябре 1964- го школа ликвидируется и на ее базе создается Московский учебный комбинат Министерства производства и заготовок сельскохозяйственных продуктов РСФСР. Василий Михайлович назначается Заведующим учебной частью комбината и вплоть до его ликвидации в июле 1965 года, работает в этой должности.

Следует подчеркнуть, что за время существования Дома Агронома, благодаря стараниям обслуживающего персонала, преподавательского состава (Попову В.М., Колесниченко Т.И., Полякову И.И., Черемухину С.И., Большаковой А.Д. и др.) была сохранена строительная и ландшафтная архитектура усадьбы. В отличном состоянии содержались строения, липовый парк с аллеей, берег Клязьминского водохранилища. За год до ликвидации на территорию учебного комбината был проведен водопровод.

О ликвидации Московского учебного комбината у всех, кто долгие годы здесь жил и работал, остались грустные воспоминания. В 1966 году их спешно  выселили, заранее никого не предупредили, и возможность забрать оставшееся не  предоставили.    Деревянный дом бывшей усадьбы Кузнецовых, в котором находился учебный корпус комбината, обнесли высоким забором с колючей проволокой  и на долгие годы закрыли для посещения. А сад, поля и огороды комбината, над которыми трудились его учащиеся, просто забросили.

Но сохранились альбомы с фотографиями, с любовью сделанные умелыми руками Попова Василия Михайловича. И добрая память его жены, Поповой Евгении Васильевны. Их детей и внуков. Память о тех годах, когда весной цвел яблоневый сад, а летом и осенью здесь собирали разноцветные, душистые яблоки. Когда ветки кустов клонились под тяжестью крупной и сладкой малины, а подсолнечник рос выше человеческого роста. Грядки с клубникой и земляникой алели между рядами яблонь, а гроздья винограда были такой совершенной формы, что казались ненастоящими. Когда полосатые арбузы вызывали  восхищение гостей хозяйства, а кукуруза радовала своим ярким цветом и спелыми, набухшими зернами. Вспоминается ботанический сад с уникальными деревьями и растениями. И огромные поля со злаками разных сортов, что колосились до самого Летного поля, и взглядом их было не  охватить. И еще есть уверенность в том, что дело, ради которого жил и работал Василий Михайлович, принесло огромную пользу не только в свое время, но и заложило основу будущим поколениям.

А нам, хотелось бы верить и знать, что Деревянный дом, в котором располагался учебный корпус Дома Агронома, откроется для жителей Долгопрудного и его гостей. Дом с башней отреставрируют. Конюшня и скотный двор бывшей усадьбы будут сохранены от дальнейшего разрушения и воссозданы в первоначальном виде. Вода в Клязьминском водохранилище заблестит от чистоты, а не от бензиновой пленки и мы снова сможем приходить на пляж отдыхать и купаться. Что уникальное место, называемое Мысово, где когда-то протекала река Клязьма и раскинулась великолепная усадьба с цветниками, аллеей и фонтаном будет наконец-то восстановлено в том виде, в котором оно есть в описаниях и фотографиях и привлекать нас своей красотой и ухоженностью.

Ирина Урдина.

Материал подготовлен по воспоминаниям жены Попова В.М., Поповой Евгении Васильевны и их детей.

Фотографии из альбома Попова В.М., сделанные в 1950 году.

Усадьба Мысово. История.

Усадьба Мысово известна с 1660-х гг. В то время она принадлежала княгине А.И. Черкасской. Во второй трети XVIII века усадьбой владел муж дочери А.И.Черкасской советник Адмиралтейской коллегии А.И. Щепотьев, а после усадьбу унаследовал его сын, поручик Н.А. Щепотьев.

В сельце Мысово не существовало ни церкви, ни крестьянских дворов. Сельцо было окружено большим парком, тянувшимся по берегу реки до деревни Ивакино. С другой стороны к поместью примыкала Круглая роща усадьбы Юсуповых. Хвойный лесок  отделял усадьбу Мысово от Котово, юсуповского владения.

В 1852 году Мысово, согласно документам, принадлежало Алексею Алексеевичу Калашникову и было сельцом, то есть хозяйственным имением, в котором не было ни церкви, ни крестьян. В сельце находилось небольшое клеенное заведение, на котором  изготовлялась клеенка для обивки мебели и других нужд. На производстве трудились вольнонаемные рабочие, вероятно из котовских крестьян, так как крестьяне близлежащего села состояли у князя Юсупова на оброке и только часть времени несли барщину. В свободное время, особенно зимой, они могли работать по найму.

После крестьянской реформы 1861 года А.А. Калашников продал Мысово богатому предпринимателю-промышленнику Николаю Павловичу Малютину (по другим данным — купчихе Пеговой, и уже от нее сельцо перешло к Малютину).

Именно Малютиным в 1876 году здесь была построена трехклассная школа-училище, которая по тому времени считалась образцовым учебном заведением во всем Московском уезде. Школа содержалась исключительно на средства владельца сельца и имела две просторные классные комнаты, оборудованные и обставленные мебелью, купленной самим Малютиным. В этой школе обучались дети из близлежащих селений, т.к. других школ в этом месте не существовало. В школе имелось три отделения: младшее, среднее и старшее. Обучалось в ней 50-60 учеников, девочки составляли не более 1,5 всех учащихся.

Школа размещалась в небольшом деревянном доме на месте современного 16-этажного здания (магазин “Хлеб”), возле небольшого хвойного лесочка, куда весной и осенью дети выходили на перемены между уроками. Здесь же, при школе, был построен отдельный флигелек для учителя, под его квартиру.

Вел уроки воспитанник учительской семинарии. Ему помогал местный причетник, который хотя и не закончил ни курса духовной семинарии, но готовился к экзамену на  звание учителя. Закону Божьему и хоровому пению детей обучал местный священник.

Инспектор народных училищ уезда И.Ю. Некрасов отмечал, что успехи обучения детей в этом учебном заведении очень хорошие. В школе обучалось всего 57 человек, в т.ч. 47 мальчиков и 10  девочек. В младшем классе было 17 мальчиков и 7 девочек. Средний класс состоял из 19 учеников и 3 учениц. В старшем классе девочки совсем отсутствовали, а число мальчиков сокращалось до 11-ти. Скорее всего, такое сокращение учащихся в старших классах является следствием того, что дети постарше в крестьянских семья уже привлекались к труду в поле и дома, а девочки к тому же становились няньками младшим сестрам и братьям, и следовательно, не имели возможности посещать школу.

По слухам, в 1890-х годах Малютин проиграл в карты сельцо Мысово купцу-промышленнику А.Г. Кузнецову, семье которого усадьба и приндлежала до 1917 г. Последней владелицей имения Мысово стала «фабрикантша» Кузнецова.

Кузнецовы превратили усадьбу в свою подмосковную дачу. Клеенное заведение было упразднено. Но зато новое значение приобрели парк и Круглая роща. За ними установили хороший уход, крестьян туда не допускали совсем.

Миллионеры-Кузнецовы шоссировали (1) грязную, непролазную  дорогу от своего имения до станции Химки (тогда Николаевской железной дороги), а в Лихачево установили шлагбаум, на котором взималась плата с подвод с грузом, проезжающих по мощенной дороге. По обочинам дороги были  посажены ряды деревьев, которые придавали ей вид прекрасной аллеи.

По распоряжению Кузнецова без единого гвоздя были выстроены 6 деревянных зданий «в русском стиле», которые сдавались как дачи.  Один из этих домов, получивший в последствии название «Дом агронома», по неуточненным данным,в 1911 г. этот дом вывозился на выставку в Париж, где произвел огромное впечатление. А название «Дом агронома» появилось позже в связи с тем, что в 1930-е гг. в нем располагалась Мысовская  огородно-садоводческая  станция.

Семья Кузнецовых имела свои дома и в Москве. В одном из них, на Дмитровке, в  стенном тайнике хранилась золотая и серебряная утварь и посуда, всего весом около 150 пудов, которые после 1917 года была найдена и отошла государству.

У Кузнецовых имелась своя  большая конюшня с сорока лошадьми, для содержания которых существовали залуженные рекой Клязьмой пашни. Эти пашни ушли под воду после строительства канала им. Москвы – теперь на их месте находится Котовский залив.

Мысовская земская школа была преобразована в огородно-садоводческую.  Дело в том, что в 1913 г. Главным управлением землеустройства и земледелия утверждено Положение о Московской сельскохозяйственной опытной станции, и в  1919 г. к отделам животноводства, метеорологии и энтомологии добавился огородно-садовый отдел, который был размещён на землях Покровского и Мысово. Московская сельскохозяйственная опытная станция стала предшественником Всероссийского селекционно-технологического института садоводства и питомниководства (ВСТИСП) – одного из старейших научных центров по садоводству европейского Нечерноземья страны (в 2000 г. ВСТИСП исполнилось 70 лет со дня основания его как самостоятельного учреждения).

После событий 1917 года в Мысово была организована коммуна из служащих Кузнецовой, являвшейся в это время после смерти А.Г.Кузнецова, владелицей имения.(А.Г.Кузнецов умер в возрасте 40 лет от чахотки. Детей у него не было.) Вероятно, эта коммуна поддерживалась и самой Кузнецовой, в надежде сохранить ее до скорого возвращения прежнего строя в России. До 1921 года она, вплоть до своего отъезда в Париж, исправно выплачивала  жалованье своим служащим.

Мысовская коммуна просуществовала до 1929 года. Когда стала проходить коллективизация в районе, коммунары не захотели  переходить на устав коллектива, и коммуна распалась. Вместо нее организовался колхоз, а затем «Дом агронома» стал служить школой переквалификации сельскохозяйственных работников.

К 1930 г. Подмосковье уже давно славилось своими садами, ягодниками и огородными плантациями. Потребовалось учреждение, которое бы обеспечило научную основу дальнейшего развития садоводства. Наркомзем РСФСР принял решение организовать на базе огородно-садового отдела в Мысове плодово-ягодную опытную станцию. По ряду причин и, в частности, из-за подъёма грунтовых вод в районе Мысово, в 1932-1934 гг. станцию перебазировали на более благоприятные для садоводства земли Загорья[2]. В течение двух-трёх лет в Загорье заложили ягодники и сады посадочным материалом, выращенным в Мысово. Один из садов, заложенный однолетками, сформированными уже на месте, выдержал несколько суровых зим, засушливые годы и до начала 1980-х гг. служил научным целям, давая обильные урожаи.  Были выведены широко известные сорта земляники, в частности, сорт, получивший название  Мысовка; сорт крыжовника  Мысовский 17.

Из воспоминаний Восходовой Л.М.«Мне было 15 лет, когда я попала в эти места. В 1934-м году приехали мы с мамой на Казанский вокзал. Нас встретил мой брат. Доехали до Савеловского, а дальше — на паровике до Хлебникова. И с этой станции мы направились в имение (тогда уже совхоз «Мысово», т.к. имение помещицы Александры Кузнецовой в 1917 г. отошло государству). Шли долго через поле, потом переходили Клязьму через деревянный мосточек. В общем — добрались.

Комната у брата была над конюшней. Конюшня — высокое двухэтажное здание из красного кирпича, пол — брусчатый. Наверху, на правой стороне, жил ветврач, с левой стороны была наша комната и комната семьи конюха. А рядом стояло здание — тоже из красного кирпича, с брусчатым полом, кафельными стенами и мраморными полками — там обрабатывалось молоко, делали творог, сметану, сливки. Скотный двор был тоже из красного кирпича. На берегу стояла небольшая банька. Липовая аллея от конюшни вела к белому дому, дому барыни. Он был двухэтажный, а с левой стороны была какая-то пристройка — трехэтажная. Перед этим белым домом была площадка — вся в маргаритках! Слева рос круг сирени, круг жасмина, а внутри этих кругов — опять маргаритки. Рядом с домом барыни был двухэтажный дом, где располагалась кухня, и эти дома соединялись застекленным переходом. Такую картину я застала.

На этой аллее стоял и знаменитый дом, двухэтажный, большой высоты, в нем располагался детский сад. Этот деревянный дом сделан без единого гвоздя. Говорят, его разбирали и возили во Францию, на выставку. Это здание стоит и по сей день.

Если встать спиной к белому дому, то с правой стороны будет крутой спуск к реке, там вдоль берега находились винные погреба. Это мне рассказала моя подружка; когда мы приехали, их уже не было, и мы на этом спуске, между деревьями, катались на санках. Все дома — для рабочих, обслуги барыни — были рубленые, небольшие, одноэтажные. Они и сейчас целы.

Год я не работала, негде было, да и паспорта у меня еще не было; но летом мы ходили на сбор клубники (она росла в нескольких местах, в том числе на летном поле). Потом мне помогли устроиться на работу в Центральный Госбанк, в Москве, на Неглинной. При банке находилась счетная фабрика, и вот я поступила на эту фабрику перфораторщицей. В эти годы открывались отделения Госбанка, и меня, как лучшую перфораторщицу, перевели в Госбанк на Кировской. Работала сдельно и получала по тем временам хорошие деньги. Но 1 января 1939 года вышел Указ, из которого следовало: за опоздание в 22 минуты — судить. Я пришла к директору и сказала, что в тюрьму не хочу, ведь опоздание могло случиться в любой день. Поезда, вернее паровики, в Москву ходили нерегулярно (они, кстати, были без света, с коптилками). Меня пытались уговорить, но я не согласилась, тем более к тому времени я вышла замуж».

После принятия плана ГОЭЛРО в 1920 г., было принято решение о строительстве Мысовской показательной сельской гидроэлектростанции «Коммунист» кооперативного т-ва по электрификации сельского хозяйства. Станция предназначалась для электроснабжения Мысовского опытного хозяйства Наркомзема. Начало строительства — 1922 год, руководитель Мамонтов, затем с 1923 года — Колмыков. Электростанция была запущена в 1924 году, на ней была установлена турбина Френсиса с генератором 45 кВА с тепловым резервом — дизелем Коломенского завода с генератором 100 кВА. На станции работало 19 человека. На низком напряжении снабжались электроэнергией Дом Агронома, Мысово, Котово, Щапово, Грибки, Виноградово, Хлебниково. В 1925 году было создано кооперативное товарищество по электрификации сельского хозяйства, в которое вошли Мысовская электростанция и все электросети. Председателем кооператива был избран Шорников. С 1931 года кооператив перешел в подчинение Коммунистического Райисполкома, расположенного в селе Рогачево. Председателем кооператива был назначен Макаров, на станции в тот момент работали 20 человек. Заведующим электростанцией был назначен Баумчертнер А.М. В 1935 году сельское электрохозяйство района перешло в ведение вновь созданного отделения «Сельэнерго». Мысовская электростанция  была  снесена при строительстве канала в 1936г. (на месте плотины и красного здания разлилась Клязьма).   Старое здание Долгопрудненского РРС  1924 года постройки до сих пор существует и находится в природоохранной зоне на берегу Клязьминского водохранилища, сейчас уже построено новое здание, в которое должны переехать РРС (3).

Долгое время Мысовский парк и рощи служили прекрасным местом для отдыха трудящихся. В первом десятилетии советской власти сюда в выходные и праздничные дни приезжали  люди даже и из Москвы.

Строительство канала Москва-Волга, начатое в этих местах в  1934 году, отрицательно сказалось на парке и роще, раскинувшихся на берегу Клязьмы. Круглая роща была вырублена, деревья пошли на постройку бараков для строителей канала, которые сооружали здесь же, по соседству. Рыли канал вручную и экскаваторами. По середине  канала были проложены рельсы,  по которым ходил паровик, вывозивший на платформах землю на Клязьменскую пойму-ложбину.

Из воспоминаний Восходовой Л.М.: «Еще про одного врача историю знаю. Мне ее рассказала старенькая нянечка детского сада, которая еще у барыни была птичницей. У нас в совхозе жила женщина-врач, она осуждена была на 10 лет по политической статье. Сначала отбывала на строительстве Беломорканала, потом — на строительстве нашего канала. Когда срок закончился, она переехала в Москву и жила там с дочерью и племянницей. А когда умирала, то наказала дочери: «Кремируйте меня и прах развейте по каналу». Дочь ее просьбу исполнила, и теперь каждый год, в день рождения матери, дочь с племянницей садятся на теплоход с цветами и бросают их в канал…

Теперь я все понимаю, а тогда в юные годы картина этого строительства «на костях» не ужасала так, как должна была ужасать. Бараки были за колючей проволокой, но на территории был клуб, и мы ходили туда на танцы, нас туда пускали. Стройка представляла огромную выемку. Все работающие были в нижнем белье, грунт вывозили наверх по доскам, буквально на руках».

Как уже упоминалось, в 1950 году из Котовской школы выделились четыре начальных класса,  которые образовали начальную школу в поселке Гранитном с общим количеством учащихся 90-100 детей и четырьмя преподавателями начальных классов. Ее заведующей назначили Валентину Александровну Лядских. В 1951 году эта школа (в ее здании позднее находилось ремесленное училище) была реорганизована в семилетку с первого по седьмой классы включительно, с 250 учащимися при 8-9 учителях. Ее возглавлял поначалу Георгий Григорьевич Ильчиков, а в последствии Раиса Сергеевна Грезнева. К 1952 году Камнеобрабатывающим комбинатом было выстроено новое двухэтажное каменное школьное здание на 275 мест. В ее строительстве и благоустройстве огромное участие проявил начальник ОКСа комбината Владимир Евгеньевич Бастрем. В 1956 году при школе появились мастерские, выстроенные преимущественно силами самих учеников.

В апреле 1968 г. был заложен фундамент новой школы на месте картофельных полей Дома агронома и когда-то располагавшихся там «юрт» заключенных ГУЛАГа. Строительство школы осуществляло Долгопрудненское СМУ. Оказывали помощь Мытищинский ПС КПСС, председатель Долгопрудненского горсовета Трусов, МКК в лице директора Самусева, заместителя Петрова, завкома Березовского В.У., СПТУ № 94 в лице директора Хрулева А.А. Школа № 7 была открыта 1 сентября 1968 г. Поначалу школа насчитывала  976 учеников, но уже в следующем году в ней обучалось 1218 человек, а педколлектив состоял из 62 учителей.

В 1976 году в школе № 7 обучалось 2200 учащихся. 32 выпускника школы № 7 в настоящее время работают в школах г. Долгопрудного в должностях директоров, замов, учителей и психологов.

Мысово постепенно все больше сливалось с деревянными и каменными постройками возникшего при строительстве канала поселка Гранитный, став впоследствии с ним одним целым…

Некоторые постройки Мысовской усадьбы уцелели до наших дней. К сожалению из шести рубленных домов «в русском стиле», построенных единого гвоздя в конце XIX  века по указанию Кузнецова, до нас дошел только так называемый «Дом Агронома» и еще один небольшой «теремок», который стоит слева от «Дома Агронома».

Сейчас эти дома недоступны для обозрения, обнесенные глухим забором с колючей проволокой по периметру. В конце XX века в обиходе «Дом агронома» получил еще одно название – «школа разведчиков».

До конца 1980-х стоял в Мысово второй «Дом-теремок», родной «брат» «Дома Агронома», значительно меньший по размеру…

В хорошем состоянии поддерживается еще один дом Мысовского имения, со вторым деревянным этажом и восьмигранной башней в переходных формах от эклектики к модерну (так называемый «Дом с башней») который также был построен в конце XIX века. Сейчас в этом здании располагается профилакторий МКК. Здание оштукатурено и покрашено в нежно-салатовый цвет. В советские годы с южной стороны к нему был пристроен небольшой стеклянный павильон-тамбур, который немного нарушил архитектурную гармонию. Прямо перед домом, в тени остатков липового парка до недавнего времени стоял памятник Владимиру Ильичу Ленину.

От Парковой улицы вдоль стадиона МКК на север к заливу уходит мощеная камнями дорога, обсаженная с обеих сторон живописными старинными деревьями. Дорога ведет к гаражам, среди которых высятся руины конного двора, некоторые из гаражей вмонтированы в остатки  хозяйственных построек усадьбы Мысово.

Часть парка усадьбы Мысово перед «Домом с Башней» получила в народе название «Кретовский парк». Название парку дал памятник герою Великой Отечественной войны Н.Ф. Кретову – скромная гранитная стела. Говорят, что её изготовили из немецкого гранита, который по заданию Гитлера привезли, чтобы установить в Москве памятник в честь победы фашистов.  Имя героя носит школа № 7 г. Долгопрудного, в конце XX века в одном из школьных коридоров висел стенд с материалами о герое, однако после перестройки все материалы были утеряны. До начала «перестройки» возле памятника Кретову принимали в пионеры и проводили торжественные митинги.

Многие десятилетия обелиск герою Советского Союза Николаю Кретову стоял на берегу Котовского залива. В 2004 году встал вопрос о переносе останков Кретова на городское кладбище. Озвучивая официальную позицию администрации города в обоснование захоронения, член Совета ветеранов г. Долгопрудного Мельников Л.Н. говорил: «Мемориалы Героев разбросаны по всему городу, не всегда кто-то может прийти, положить цветы к каждой из них. А когда это находится на городском кладбище, можно, посетив кладбище, прийти и положить цветок на могилу человека, который заслужил это. Это большое дело».

Чтобы добиться разрешения на перезахоронение останков Героя Советского Союза, потребовалось два года. Городской Совет ветеранов совместно с Администрацией посылали запросы в Совет Героев Советского Союза, чтобы получить хоть какую-то информацию о Кретове Н.Ф. и его родственниках. По закону произвести перезахоронение можно, только получив согласие родственников, пусть даже дальних. Поисками родственников занимались и сотрудники долгопрудненского военкомата.

В ходе сбора информации появились сомнения, а есть ли вообще под этим обелиском захоронение. Дело в том, что сначала на этом месте был установлен металлический обелиск на гранитном постаменте. А в нем — урна с прахом Николая Кретова. В 1981г. этот обелиск решили заменить, и на могиле Кретова поставили гранитную стелу. Ее изготовили на Московском камнеобрабатывающем комбинате (МКК). Но в архиве городского Управления культуры нашли заключение областной экспертной комиссии, которое подтверждало, что под новым обелиском, установленным 25 лет назад, урна с прахом героя осталась.

Никого из близких Николая Кретова ни администрации города, ни Совету Ветеранов найти так и не удалось, и согласование на перезахоронение останков было выдано Министерством культуры Московской области.

4 августа 2006 года работники муниципального предприятия «Ритуал» извлекли из земли урну с останками Героя Советского Союза Н.Ф. Кретова. Капсула находилась на глубине 70 сантиметров прямо перед постаментом. После этого началась подготовка места нового захоронения на Центральном кладбище.

Останки Героя Советского Союза Н.Ф. Кретова были перезахоронены в понедельник, 7 августа 2006 года. Теперь останки легендарного танкиста находятся на Центральном городском кладбище.

Всего на Центральном долгопрудненском кладбище находится шесть захоронений Героев Советского Союза. Новая могила Николая Кретова расположена в 50-ти метрах от входа на кладбище, рядом с могилой М.Н. Герасимова — тоже Героя Советского Союза и почетного гражданина Долгопрудного.

Дальнейшая судьба стелы Кретова пока не известна. Сейчас она находится на складе МУП «Ритуал». Возможно, стелу перенесут на городское кладбище или же возле могилы оставят только новый памятник — пока этот вопрос остается открытым.

В небольшом парке возле Котовского залива больше ничего не напоминает о прежнем захоронении. Это место рекультивировано. Вывезли даже брусчатку, которой была выложена дорожка к памятнику.

—————————————————————————————————————————————-

[1] То есть переоборудовали дорогу в шоссе – выложили крупнозернистым щебнем, покрыли  слоем песка и утрамбовали. По обе стороны шоссе обычно делали уклон для стока дождевой воды.

[2] Загорье располагалось на территории современной Москвы в районах Бирюлево и Царицино. Эти земли входили в обширную территорию Теплостанской возвышенности, начинающейся от села Коломенского, родины подмосковного садоводства.

[3] РРС – распределительные сети.